Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров

Можно только гадать, как развивались бы события дальше, если бы известный теоретик народничества П.Л. Лавров не развеял иллюзий Энгельса и его российских сторонников одной фразой. Они, сказал Петр Лаврович, имея в виду Долгорукую-Юрьевскую и сановную верхушку империи, никогда не простят вам 1 марта. Лавров был абсолютно прав: трудно представить себе вдову императора или Лорис-Меликова, сопровождавшего княгиню в ее вояжах по Европе, вступившими в какие-либо переговоры с террористами, повинными в гибели Александра II.

Можно, конечно, сказать, что это была авантюра, а не провокация, но, во-первых, попробуйте провести четкую грань между ними, а во-вторых, дело в данном случае не в терминах. Сложное это понятие – «нравственность». Счастье народа, будущее нации – цели высочайшие… Каким образом сочетаются в них добро и зло, любовь и ненависть, допустимое и неприемлемое? Политика и мораль – так ли уж они несовместимы, как об этом часто говорят, то ли бравируя цинизмом, то ли искренне веря в принятое молвой противопоставление? А может быть, дело обстоит в точности до наоборот? «Красный» и «белый» террор действовали, как это ни удивительно, в одном направлении, приучая россиян к обесцениванию человеческой жизни, к тому, что сохранение старого порядка, так же как и установление нового, требуют варварских жертвоприношений. Другими словами, они с одинаковым успехом разрушали общественную мораль, ставя политические цели выше нравственных норм и устоев.

В конце концов оказывается, что мораль и политика взаимосвязаны теснейшим образом, и попытка развести их есть не что иное, как лукавство, нежелание отвечать на неудобные вопросы (а удобная мораль для человечества вообще почему-то не заготовлена). Власть и подполье затратили массу сил и средств для того, чтобы заглушить голоса друг друга и убедить сограждан в своей правоте. Однако человека, погрузившегося в изучение событий 1870-х – начала 1880-х гг., не оставляет странное ощущение то ли раздвоенности, то ли назойливой аберрации сознания. И данное ощущение при продвижении от события к событию только усиливается.

Бескомпромиссная, порой захватывающе хитроумная, порой прямолинейно пробивная борьба радикалов с правительством странно напоминает бой с собственной тенью. Попробуем разобраться, откуда берется столь тревожное ощущение и насколько оно верно или обманчиво. Самодержавный режим изначально являлся закрытой системой, принятие решений в которой всегда составляло для общества тайну за семью печатями. В таком государстве все зависело от очень узкого круга лиц, оказавшихся на своих местах достаточно случайно. Режим требовал от подданных безоговорочного подчинений, был нетерпим к инакомыслию и боролся с ним жесточайшим образом, порой наказывая подозреваемых даже не за совершенные деяния, а за вынашиваемые ими намерения. Иными словами, монарх и его окружение желали, несмотря ни на что, насильно осчастливить подданных, всерьез полагая, что знают единственно верный путь к всеобщему благоденствию.

С целью этого осчастливливания (циники полагают, что все происходило ради сохранения династии на престоле) самодержавное государство само издавало законы и само же следило за их исполнением. Правда, и тут император оказывался выше закона, поскольку, еще раз повторим, он лучше всех знал, что для страны правильно и справедливо, а что – гибельно и бесперспективно. Вслед за ним придворные, сановники, бюрократы среднего и высшего звена пытались встать если не выше закона, то вровень с ним, разрушая веру россиян в справедливость традиционного судопроизводства (и не только его). Верховная власть стремилась руководить даже нравственностью подданных, определять стиль их повеления в быту и на службе, диктовать моду на одежду, внешний вид и т. п. Истинный деспотизм лишь зарождался в политической сфере, а вырастал до уровня повседневного кошмара во всех областях жизни россиянина, стремясь привить ему понятия о верноподданности и единомыслии как о важнейших гражданских добродетелях.

А что на этот счет думал и как себя позиционировал революционный лагерь? Загнанные силой обстоятельств в подполье, радикалы вынужденно, сами того не подозревая, приняли навязанные им «сверху» правила игры. Во многом являясь порождением режима, они вряд ли имели шанс сделаться чем-то иным, нежели, пусть и нежелательно для себя, неотъемлемой его частью. Высшим органом власти «Земли и воли» и «Народной воли» провозглашались съезды представителей всех ячеек этих организаций, однако подобные съезды в силу различных обстоятельств так никогда и не были созваны. Фактически же власть находилась в руках неких случайно образованных органов (Администрация, Центральный кружок, Исполнительный комитет), определявших и программу движения радикалов, и тактику их действий.