Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров

Во всяком случае, именно Шелгунов настоял на том, чтобы поехать вслед за другом в Сибирь, куда тот был сослан на каторгу за написание прокламации «К молодому поколению» (кстати, вторым ее автором был как раз Шелгунов). Формально супруги ехали проведать и поддержать друга, на самом же деле надеялись каким-то образом устроить ему побег. Жизнь на Нерчинском прииске оказалась для Шелгуновых ожидаемо безотрадной, в чем Николай Васильевич винил только себя. Позже он писал жене: «Мне ужасно стыдно перед тобой, я упросил тебя ехать, ты согласилась, и вот теперь столько терпишь через меня».

Арестовали Шелгуновых прямо на прииске, как-то прознав про их тайные планы. После короткого следствия в Иркутске Николая Васильевича отправили в столицу, в Петропавловскую крепость, а Людмилу Петровну отпустили. Она тут же забыла о несчастном Михайлове и уехала вслед за мужем в Петербург. Здесь она недолго радовала супруга свиданиями в стенах крепости, поскольку поспешила скрыться от российских треволнений в Швейцарии. Тем более что там ее ждал давний (с 1862 г.) любовник, А.А. Серно-Соловьевич. Шелгунова спустя год выслали в Вологодскую губернию, в уездную Тотьму, а Людмила Петровна продолжала блистать среди русской эмигрантской молодежи. От Серно-Соловьевича у нее родился сын Коля, однако счастливый отец, давно отличавшийся неуравновешенностью и нервозностью, постепенно довел себя до серьезного психического заболевания, и их связь с Шелгуновой прервалась на этой печальной ноте.

Лишь через полтора года она отваживается вернуться в Россию, но жизнь с мужем в скучном Кадникове (куда его перевели из Тотьмы), а затем в чуть более шумной Вологде ее абсолютно не устраивала. Она переезжает в Петербург, и супруги продолжают жить порознь не год и не два. Лишь в конце 1870-х гг. Шелгунову разрешили вернуться в столицу, где он стал не только сотрудником, но и редактором журнала «Дело». Однако уже в 1883 г. его вновь арестовали, на этот раз за связь с народовольцами. Хотя это обвинение доказано не было, Шелгунова выслали в Выборг, а Людмила Петровна продолжала развлекаться в Петербурге.

Его письма из ссылки порой напоминают глас вопиющего в пустыне. Судите сами, вот 1885 г.: «Читала ли ты мои воспоминания? Если да, отчего ты мне о них не написала ни слова?» 1887 г.: «Теперь я не знаю, куда тебе писать, в Подол или в Петербург». И опять 1887 г.: «Друг Люся. Ничего не понимаю, точно все умерли. Истомился я весьма этими неизвестностями и ожиданиями страшно». Шелгунов вернулся в Петербург лишь в 1891 г., за несколько месяцев до своей смерти. Людмила Петровна описала возвращение мужа следующим образом: «Я действительно была поражена. Ничего подобного я не ожидала. Передо мною сидел не Николай Васильевич, а покойник». А ведь именно о своей тяжелой болезни муж постоянно писал ей из ссылки.

Людмила Петровна так до конца и не поняла, за кем она более тридцати лет была замужем. Умирающего публициста-демократа посещало множество знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых людей. А его жена написала по этому поводу в воспоминаниях: «Я… никак не могла понять, почему стали приходить целые толпы студентов и дам». Чувствуется, что главным огорчением для нее было то, что все эти посетители приходили не к ней.

Софья Васильевна Ковалевская

Софья Васильевна – дочь генерала от артиллерии В.В. Корвин-Круковского и Е.Ф. Шуберт – родилась в Москве, где ее отец исполнял обязанности начальника арсенала. Позже она говорила, что страсть к науке получила от своего предка, венгерского короля Матея Корвина; любовь к математике и музыке – от деда по материнской линии астронома Шуберта; стремление к свободе – от польской родни; любовь к бродяжничеству, неумение подчиняться принятым нормам – от прабабки цыганки; остальное – от России. Остается понять, что в это «остальное» входило – умение терпеть, трудолюбие, литературный дар?

В 1856 г. генерал Корвин-Круковский вышел в отставку, и семья поселилась в своем родовом имении в Витебской губернии. Здесь Соня и стала получать домашнее образование. Забавно, но единственный предмет, к которому девочка поначалу не проявила никакого интереса, оказалась арифметика. Однако чуть позже именно математика сделалась любимым занятием Сони. Перед завершением образования девочки преподаватель даже прошел с ней курс по знаменитому двухтомному труду Бурдона, который использовался при обучении студентов в Парижском университете.

Если бы очерк о детстве Ковалевской попал в руки психоаналитика, то он обязательно обратил бы внимание на то, что из-за нехватки обоев стены детской комнаты Софьи и ее старшей сестры Анны были оклеены листами лекций известного математика Остроградского. Постепенно взрослея, Соня разбирала и запоминала написанное на стенах комнаты. Правда, останется непонятным, почему на одну девочку эти «обои» произвели неизгладимое впечатление, в другую оставили совершенно равнодушной.