Дела плоти. Интимная жизнь людей Средневековья в пространстве судебной полемики

Наконец, третьим возможным истоком данного обычая исследователи называли практику освобождения преступников от ответственности в честь какого-нибудь знаменательного события: восшествия правителя на престол; его торжественного въезда в город; рождения у него наследника; его возвращения из плена[384]. Французская средневековая практика знала немало таких примеров. Так, в 1338 г. Филипп VI (1293–1350) распорядился выпустить на свободу все арестантов парижской тюрьмы Шатле по случаю рождения у него внука, будущего Карла V (1338–1380)[385]. Точно так же в 1382 г. при торжественном въезде в Руан Карл VI (1368–1422) продемонстрировал свою приверженность bona justicia следующим образом. Из двенадцати приговоренных к смерти преступников, просивших его о помиловании, он простил ровно половину, но остальных послал на казнь[386]. В 1394 г., посетив впервые Клермон, он оказался более снисходительным:

По причине нашего полного королевского права, [а также] в связи с нашим счастливым прибытием [в город] мы постановляем освободить всех заключенных, содержащихся во всех [без исключения] тюрьмах и арестованных за любые преступления, совершенные в нашем королевстве[387].

Вполне возможно, что своим происхождением традиция «свадьбы под виселицей» была обязана всем трем источникам: влиянию и германского обычая, и церковных установлений, и практики королевского помилования. Вместе с тем, как мне кажется, мы в состоянии проследить, откуда в континентальную Европу в принципе пришла правовая норма, предполагавшая брак между мужчиной и обесчещенной им девицей и зафиксированная впервые в Lex Ribuaria.

* * *

Как известно, закон рипуарских франков создавался постепенно, с VI по VIII в., и регламентировал повседневную жизнь подданных королевства Австразии. Его возникновение, таким образом, относилось по большей части к правлению Дагоберта I (629–639), а вернее – к тому времени, когда правитель франков поставил королем Австразии своего старшего сына Сигиберта, т. е. к 30-м гг. VII в. Текст памятника исследователи условно делят на три части, первые две из которых признаются наиболее древними[388]. Именно сюда оказался включен пассаж о возможном браке между насильником и его жертвой: ему был посвящен § 18 главы 61. И хотя считается, что ранние установления Lex Ribuaria во многом опирались на Lex salica, сравнение двух источников не подтверждает заимствование интересующей нас нормы.

В законе салических франков ни слова не говорилось о выборе между мечом и веретеном. Здесь имелось лишь весьма туманное указание на случаи похищения: если «свободная девушка добровольно последует за рабом, она лишается своей свободы», «свободный, взявший чужую рабыню, несет то же самое наказание»[389]. Что же касается преступлений на сексуальной почве, то и в этих параграфах Lex salica не сообщала ничего о возможности заключения договора между истцами и ответчиками[390]. Таким образом, столь любопытная правовая норма, как выбор между мечом и веретеном, совершаемый самой жертвой изнасилования с согласия ее родных, стала, вероятно, результатом творчества легистов непосредственно из окружения Дагоберта I и явилась отзвуком некоего неписаного обычая, известного по более ранней повседневной практике рипуарских франков.

Важно при этом отметить, что использованные в Lex Ribuaria для указания на меч и веретено термины обладали совершенно недвусмысленными сексуальными коннотациями. Spado означал прежде всего скопца[391], и смерть насильника, таким образом, приравнивалась в правовом отношении к его кастрации: с точки зрения составителей законов, эти наказания являлись равноценными. Что же касается cunnus, то этим словом описывался прежде всего женский половой орган или же распутная женщина[392]. Иными словами, интересующий нас пассаж прозрачно намекал, что даже выбрав веретено и став законной супругой своего обидчика, обесчещенная девица приобретала вместе с тем репутацию проститутки.

Именно такой смысл был, в частности, заложен в рассказ анонимного автора «Книги предательств Франции, совершенных против Бургундского дома», созданной после 1464 г. и носившей ярко выраженную пробургундскую направленность. По сути сочинение это представляло собой хронику сложных отношений, в которых пребывали королевство и герцогство в период Столетней войны, а потому большое внимание оказалось здесь уделено фигуре Жанны д'Арк. В трактовке ее образа, безусловно, чувствовалось сильное влияние хроники Ангеррана де Монстреле[393], однако один пассаж выделялся особо. По всей видимости, он был полностью выдуман автором «Книги предательств», поскольку ни в одном ином источнике первой половины XV в. ничего похожего не встречалось.