Державы верные сыны

Потемкин, печатая шаги, точно был перед строем, бодро прошел к столу и придвинул кресло. Со дня присвоения ему звания генерал-адъютанта, с первого мартовского дня, он имел право просматривать почту императрицы. Вчера он дал распоряжение представить ему недавно поступившие реляции и документы секретной переписки. Он выдвинул ящичек стола, достал позолоченную табакерку. Вместе с табаком там он хранил письма императрицы. Ключом, который никогда не выкладывал из кармана форменного мундира, Потемкин отомкнул замочек. И прежде чем взять щепотку табака, сдобренного лавандой и фиалкой, бегло пробежал глазами самую первую записку «Катюшки», читанную уже не раз. Так могла написать только поглупевшая от страсти женщина:

«Гришенька не милой, потому что милой… Я тебя более люблю, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два – четыре… Мне кажется, во всем ты не рядовой… и… чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась – “что взор мой тобою пленен”. Экспрессия, которую я почитала за глупую, несбыточную и ненатуральную, а теперь вижу, что это может быть. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть – рассужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни с три, есть ли возможность будет, с тобой не видеться, чтоб ум мой установился и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть…»

Григорий Александрович живо вспомнил, как впервые увидел на дворцовом куртаге в Петергофе Екатерину, двадцативосьмилетней, восхитительно красивой, еще довольно стройной. Он влюбился сразу и безнадежно в эту неземную женщину, супругу престолонаследника. И было ему тогда, юноше-гимназисту, всего семнадцать годков. И совершенно недосягаемой представлялась великая княгиня, улыбающаяся польскому посланнику, красавцу Понятовскому, с которого не сводила глаз…

Спустя четыре года, бросив университет, Потемкин в ранге каптенармуса Конного полка прибыл в Петербург. Оказался здесь с намерением прославиться, ибо смолоду мнил себя либо генералом, либо архиереем. И этот тщеславный пыл неотступно кружил голову!

Знать, недаром дал господь Григорию рост высокий, приятный баритональный голос, но пуще всего – привлекательное лицо, обрамленное густыми темными волосами, так что и парик носить необходимости не было. Тут, в Конном полку, и познакомился он с офицерами светского общества. А с Григорием Орловым, бойким адъютантом Шувалова, подружился. Третий фаворит великой княгини и представил ей красавца-богатыря Потемкина. А после Славной революции, после воцарения Екатерины, он не только был одарен деньгами и крепостными, но и чином. Из унтеров, через ступеньку, был пожалован императрицей в подпоручики. А всего через три месяца – дух захватило! – благосклонно получил камер-юнкерский чин, что позволяло бывать при Дворе в любой день, – хоть по делам, хоть на праздниках!

Быть вторым, оставаться в тени Орлова ему не позволяло самолюбие. Видеть императрицу, любоваться ею, но при этом знать, что ночью его товарищ снова придет в ее апартаменты, – роль стороннего наблюдателя бесила и заставляла злословить над завсегдатаями Двора, веселить голосовыми подражаниями и остротами августейшую хозяйку. Это положение «забавного оригинала» длилось около трех лет.

А затем новый подарок судьбы! В течение полутора месяцев, осенью 1768 года, он был произведен в камергеры и… исключен из Конной гвардии. Исключен, имея уже чин поручика. Волей матушки царицы уготована ему была сугубо дворцовая либо государственная служба. Но всему есть предел, – и Потемкин сдерживал себя только месяц…

Бунт «оригинала» Екатерина восприняла как обиду и внешне переменилась к Потемкину. Через полгода он добровольцем отправляется на войну, послав императрице письмо, исполненное восторгов и неизъяснимой благодарности за все милости к нему. Патриотический порыв Екатерина оценила!

За годы боевой службы Потемкин обрел признание командующего 1-й армией Румянцева, как толковый командир. Он сражался с турками, громил их при Фокшанах, на Дунае, добывал славу Отечеству, мало думая о том, что происходит при Дворе. И вдруг, в минувшем декабре, депеша от царицы. Послание странное. Он столь тщательно изучал его, читая между строк, что концовку запомнил наизусть: «Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу по-пустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься, сделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна».

Он догадался только об одном, что положение императрицы шаткое и требуется его участие. Однако бросить армию, – не в ранге каптенармуса находился, а в звании генерал-поручика, – так сразу не мог. И прибыл в столицу империи только в начале февраля, вызвав немалый интерес придворного круга…