Державы верные сыны

В полуденной тишине звенели безмятежные жаворонки, кохало степь высокое солнышко. Обманчиво мирно было вокруг. Но казаки оставались настороже. Кое-как перекусили размоченными в талой водице сухариками и вымороженными ягодами боярышника.

Говорили вполголоса, не пропуская ни одного звука вблизи своего укрытия. Стреноженные кони рядом охотно пощипывали вставший на сугреве, кормовитый пырей. Плёткин достал кожаный кисет и трубку из переметной сумы, притороченной к седлу, и стал готовить курево. Ремезов невольно наблюдал за ним, щурясь от солнца.

Красив и брав был Иван, рожак Черкасской станицы. Фигурой высок, подборист, с крепким поставом головы. Возрастом опередил он сотника на дюжину лет, понюхал пороху на Семилетней войне. Леонтий заметил его в первом же бою. Служилый казак, как было уговорено с односумами, держался сзади. А когда сошлись с османами, бросил коня в образованный для него проезд и врубался в гущу неприятельской конницы. Увертываясь от ударов, стал налево и направо полосовать по крымчакам. И бог миловал отчаюгу, отводя от разящей стрелы либо пули. А позже именно Иван спас Ремезова от гибели, срубив летящего на командира татарина. И не раз еще оказывались они в сражениях рядом, и обоюдно подружились.

Трубка у Плёткина была необычная, посеребренная, в форме головы дракона. Не трубка, а дымарь, курýшка для пчел, – столь велика размером. Иван, сосредоточенно хмурясь, топорща свои завитые на кончиках, черные усы, набил трубку турецким табаком, сдобренным неведомой приправой. Ловко чиркая кресалом о кремень, поджег-таки духовитую начинку трубки. Дым сизо растекся над землей, клочками лег на кустики деревея.

– Чтой-то я трубки этой у тебя не замечал, – удивленно произнес Ремезов. – Откуда?

– Стародавняя. Оных ажник три запасено. Али и вам дать? Знатный табачок! Такой ихний паша курит. Я собственноручно резал да разминал. Погостевал у басурманов…

– У турок? – переспросил сотник, ложась на лежанку из хвороста и сохлой травы. – И как же это угораздило? Не врешь?

– А к чему брехать, ваше благородие? – обезоруживающе улыбнулся повеселевший казак. – Такой грешок за мной числится, когда дюже бабенка приглянется. Да мы все, казаченьки, в таком деле на язык гожие. Бабу только и улестишь лаской да брехней. Я, было, на той неделе к Мерджанке подкатился, цапнул ее за ногу, а она хвать кочергу да по хребту. Пригрозила вам пожалиться. А на другой день всё про вас расспрашивала, дескать, откеда родом, сколь годочков… Должно, сердечко по вам затомилось!

– Не мели ерунды. Она замужняя, а по их вере изменять невозможно.

– Оно и по нашенской, по христианской, прелюбодеям в аду жариться. А кто безгрешен? Те, кто на грех этот не способен.

– Гм, грамотей. Лучше проверь, где татары.

Ординарец сделал крюк среди деревьев, пристально оглядел долину. Неприятельская армия снялась. Это было с руки. Под вечёрки им также можно трогаться.

– Ушли нехристи, – сурово сообщил Иван, попыхивая трубкой. – В нашу донскую сторону!

Ремезов подвинулся, освобождая на лежанке место. Иван присел, сдвинул папаху на затылок, открывая ровные густые волосы. С лица его не сходило задумчивое выражение.

– Ну, рассказывай про Туретчину, – предложил Ремезов, садясь рядом. – До вечера далеко…

Казак всласть затянулся и помолчал.

– Особо толковать нечего. Да и не знаю, с чего начинать… Я неписьменный. Науку на войне превзошел… Стал быть, призвали меня в полк Краснощекова, славного нашего Федора Ивановича. Попал на войну зеленопупком. И восемнадцати не набралось, – за кулачные бои да за то, что до баб был охоч, выгнал меня атаман из станицы допрежде времени. Службица лютая выдалась. За Одер, широку реку, не раз прокрадались. То скотину угоняли, то провиант отбивали, а то и шкодили занапрасно, жгли поместья. И вот сошлись мы с пруссаками возле Цорндорфа, воинство на воинство. Как ни упирались мы, а устоять не смогли. Подбили подо мной коня, а самого, ранитого и контуженного, захватили враженюки. И заслали, как плененного, в имение барона фон Шольца. Опричь меня находился там и наш кавалерийский офицер, ротмистр Скуратов. Был он сражен пулей в грудь, здравия никудышного. Днями выходил с палочкой, сидел на скамейке. Пруссаки с пониманием к нему относились. А меня заставляли мешки с мукой на мельницу таскать да в свинюшнике назем метать.

– Слыхал, дюже пруссаки аккуратисты. Не выносят грязи и чтоб вонь от животных пребывала, – заметил Леонтий.

– Точно так. Словом, протомился я в заточении полгода. Завел полюбовницу-девку, горяча в деле, но конопатая – по всему телу, рыжая, ажин с красниной! Манит ожениться на себе, чтоб стал я пруссаком. А у меня на уме одно: как удрать, на Дон пробраться? Домой тянуло до того, что, бывалоча, слезами прошибало. Летят по весне гуси в нашу сторонку, – махаю им рукой и кричу, чтоб матушке поклон передали!