Державы верные сыны

Я буквально выслеживал ее, когда она отправлялась с дочерью гулять, досаждал признательными письмами и записками на званых вечерах, мчался из одного конца города в другой, как сумасшедший, если узнавал, что Нина присутствует там… Наконец, это было летней ночью, в их имении недалеко от Пскова, вырвал тайное свидание. И почти что силой овладел ею… Спустя минуту, протрезвев, я вдруг понял, что совершил нечто дьявольское и что с чувством вины после своего проступка жить не смогу… Со мной был заряженный пистолет и пороховница… Однако возлюбленная моя явила милость, без всякой экзальтации и обличений рассталась до следующего вечера… Я был на небеси от счастья! Восторгу не было предела… Наша связь длилась два полных года. Но… Обычная история. Мое письмо перехватил муж. Дуэль. Я отказался стрелять, он меня ранил. Потом неприятности на службе, и – оказался здесь, на Кавказе.

Криднер помолчал. Где-то за крепостным валом, в лесу разливались соловьи. Леонтий вставил в шандалик свечу, пахнущую свежим воском, и зажег. На беленую стенку легла его изломистая тень.

– Я до сих пор не женат, – сдержаннее заговорил Криднер. – И знаю точно, что никого больше не полюблю. Так Бог дал! Не всуе, а как святое заклинание повторяю любимое имя и думаю часто о ней… И вот той ночью, когда лазутчики пристава Таганова донесли о прибытии на Баксан посланца крымского хана с деньгами, и генерал-поручик Медем поручил мне изловить оного крымчака, я испытал необъяснимую тревогу, предчувствие, что погибну. И подумал сразу о Нине! Мысленно сказал себе: если она еще меня любит, то Господь отведет от беды. А коли забыла, то… Я с легким деташементом и четырьмя пушками двинулся к Малке. Шпионы указали, что Шарин-Кай находится у владетеля кабардинского, нам враждебного, Атажуки Хамурзина. Знаешь, в ту ночь свою жизнь я точно поставил на карту! Вместо того чтобы отрядом подойти к селению Атажуки и осадить его, я взял казачью сотню и две дюжины драгун, и до рассвета домчался к цели. Недругов мы застали врасплох, пленили и повезли с собой. Вот эти обратные семьдесят верст по горным дорогам, когда нас постоянно обстреливали из пистолетов и ружей, я и пребывал мысленно с моей единственной. Нас расстреливали почти в припор! Но я верил, что любовь может спасти меня… Когда же вернулись с пленными, – поставил в церкви свечу во здравие моей северянки. И написал сумбурное письмецо с благодарностью… Вот ответ! Она стала свободной, похоронив мужа. И, как пишет, той самой ночью не могла уснуть, молясь и думая почему-то обо мне…

Криднер вышел из мазанки на улицу. Чуть погодя, за ним последовал и взволнованный рассказом Леонтий. Южная майская ночь ярко узорилась звездами. Без умолку пели соловьи. Их слушали офицеры, думая о своих любимых женщинах…

6

С остроконечного минарета Биюк-хан-джами, большой дворцовой мечети, муэдзин призывал к вечерней молитве, когда Девлет-Гирей и его бешлы[37] подъехали на лошадях к главным воротам Бахчисарая, на створках которых было резное изображение двух сплетающихся змей – символ ханской власти.

Оповещенный заранее через гонца капудили-баша, управляющий дворца, видимо, предупредил охранников о прибытии ханского родственника, и усталых, запыленных путников беспрепятственно впустили в ворота.

Девлет-Гирей спрыгнул с лошади на мощенный камнями двор, передал поводья телохранителю и поспешил к родовой мечети, с заколотившимся сердцем. Для служителей дворца и высокопоставленных чиновников, также идущих молиться, появление ставленника Порты в резиденции его противника было ошеломляюще неожиданным. Но, памятуя, что все Гиреи состоят в кровном родстве, они кланялись, приветливо восклицали. Он же хранил серьезное, отрешенное выражение лица и как будто никого не замечал.

И в самой мечети, разделенной двумя аркадами и двадцатью колоннами, его охватило мятежное волнение и желание исповедоваться здесь, молиться истово Аллаху, как делал это множество раз. Даже прикосновение прохладных после омовения рук к горячей коже лица ощущалось сейчас с особым удовольствием и умиротворением, сродни тому сладкому желанию, с которым странник, вернувшийся домой, утоляет в летний зной жажду…

Распорядитель, посланный новым, незнакомым управляющим дворца, чинно проводил Девлет-Гирея к жилому корпусу, в отведенные для него и телохранителей соседние комнаты. Они были на первом этаже. Лестница, ведущая в покои хана на второй этаж, находилась в противоположном конце здания, и это свидетельствовало о том, что приехавшего остерегались принимать с шумом и объятиями.

– Натоплена ли баня? Я хочу помыться. И пусть нам принесут еду, – требовательно сказал Девлет-Гирей, расстегивая серебряный пояс с прикрепленным к нему кинжалом в легких ножнах. – Также я хочу видеть капудили-башу, чтобы узнать, когда меня примет Сагиб-Гирей. Я не могу задерживаться.

– Это невозможно. Мой начальник встретится с вами завтра. А великий хан занят переговорами с русским резидентом Веселицким. Чтобы иноверцы ничего не заподозрили, вам велено подождать до утра!