Державы верные сыны

– Я поддерживаю слова уважаемого владетеля! – заявил престарелый и чтимый всеми Касай Атажукин. – В покровительстве у России много лет находились калмыки. А теперь они бежали в Китай, потому что подверглись притеснениям русских. Калмыки знали, куда бежать. А нам? В горы уходить? Мы должны остановить русских на Тереке! И начинать надо с разрушения с Моздокского городка!

Шабаз-Гирей, полный, приземистый, с заостренной бородкой, точно брал на прицел выступающего своими цепкими зелеными глазами и внимательно выслушивал, не торопясь с ответом.

Несколько командиров, в том числе черкесы и кумыкский салтан, высказались за первоначальное разорение казачьих станиц, с тем, чтобы у осажденных в крепости не появилось подкрепление.

– Эти казацкие селения сами сдадутся! – возразил Татарханов. – Когда мы обложим крепость, русские запросят пощады. Вспомните, год назад мы собрали двадцать пять тысяч воинов, чтобы разбить корпус Медема. Но этого не сделали по малодушию, потому что генерал-майор вернул нам пленных. На этот раз отступать нельзя!

Совет затянулся до вечера. И оставалось последнее слово за главнокомандующим, крымским калгой. Но Шабаз-Гирей не спешил с выводом, тщательно обдумывал сказанное другими.

Травянистая лесная поляна, на которой полукругом сидели военачальники, прежде освещенная солнцем, покрылась синей тенью. Пахнуло из ельника хвойной свежестью. Разноголосо и весело разливались на закате птицы.

Калга молчал, наблюдая за тем, как мягко и покойно покидал землю этот день, и начиналось таинство прихода ночи…

– Властью, данной мне крымским ханом Девлет-Гиреем, повелеваю! – произнес он, подняв голову. – Ранним утром выступать походным порядком к Моздоку. И стать на виду у русских, чтобы показать нашу силу и навести на них страх. А затем меньшей части держаться у крепости, пока большая часть не истребит казачьи селения. А после этого, соединяясь, мы начнем штурм или затяжную осаду!

Решение калги всех устроило. Мурзы, владетели, уздени разошлись, воодушевленные и повеселевшие. Война с неверными, о которой уже два года помышляли в Кабарде, начиналась завтра…

После намаза и ужина со своими приближенными калга уединился в шатре и приказал привести пленников, чтобы решить их судьбу. Вначале, когда доложили о пленении узденя и русского унтер-офицера, он хотел было казнить их тотчас. Смолоду отличался Шабаз-Гирей замкнутостью, потому постоянно как бы оттеснялся на вторые роли. Но теперь он находил странное удовлетворение в том, что мог давать приказы и, по своему усмотрению, лишать человека жизни или миловать. В последние дни не давала калге покоя мятежная мысль: а что ежели себя объявить ханом, а Девлета устранить? Но он отгонял ее с суеверным страхом: только бы не заподозрили шпионы брата, оставленные для наблюдения! Да, он достойней Девлета, он полгода в седле и не выпускает из рук оружие. Именно он командует войском, а не Девлет! Почему же все почести не ему?!

Разбирал сон, и усталость тяготила спину, когда ввели первым русского. Унтер-офицер, очевидно, выходец из солдат, запомнился большими щетинистыми усами, аскетичным лицом и сутулой фигурой. Понурый как будто вид оказался обманчивым, – на калгу он устремил свирепый взгляд!

– Где служишь? Как зовут? – через переводчика задал вопросы Шабаз-Гирей. – Сколько воинов в крепости?

– Я с тобой, басурманин, гуторить не стану, – задыхаясь от гнева, проговорил пленный. – Я матушке царице присягнул… И помру, как честь армейская велит! А тебя и османов не токмо разобьем, но и Крым завоюем… Русского солдата ничем не устрашить…

Шабаз-Гирей раздраженно махнул рукой, давая знак увести и казнить.

Следом дюжий охранник втолкнул кабардинца в окровавленной черкеске, еще молодого человека, обритого наголо, с побледневшим красивым лицом. Он остановился, глядя не на калгу, а в сторону. Слабость от кровопотери покачивала его, но парень держался из последних сил, стоя с поднятой головой.

– Говорят, ты зарубил троих моих воинов? – сдержанно промолвил Шабаз-Гирей, ожидая услышать подтверждение.

Пленник не повел бровью, точно не услышал.

– Ты магометанин? – повысил калга голос. – Или новокрещенный?

– Нет, я веры моих предков. Другая религия мне не нужна, – твердо произнес пленный. – Мой народ охраняет Горный дух!

– Значит, ты язычник? – с небрежением переспросил Шабаз-Гирей и ухмыльнулся. – Многие кабардинцы приняли ислам. И никто из них не вразумил тебя?

– Я не изменил вере! – повторил раненый, пошатнувшись.

– Пусть так. Оставайся язычником. Но как ты посмел, неразумный, выступить с оружием против соседей и против меня, крымского калги?

– Я защищаю свою землю. Мой род притесняли владетели Большой Кабарды… А русские дали свободу.

– Гяуры не могут дать свободы, глупец! – выкрикнул, встав на ноги калга. – Только мы несем ее Кавказу!

– Вы явились убивать… – возразил парень. – А нам нужен мир!

– Тебе уже ничто не понадобится! – ожесточился Шабаз-Гирей, гневно глядя на кабардинца. – Через минуту с твоих плеч слетит голова! А ведь ты, смельчак, только начал жить!