Державы верные сыны

Пленник усмехнулся и посмотрел пристальным глубоким взглядом, от которого даже у свирепого воина дрогнуло в груди.

– Да, ты – храбрый воин, – вдруг скороговоркой произнес Шабаз-Гирей. – Мы, Гиреи, всегда уважали врагов. Я даю тебе возможность искупить вину. Я готов помиловать тебя, если в дальнейшем ты согласишься воевать с нами против неверных!

– Ты – безумец, калга, – дерзко бросил кабардинец, открывая в улыбке ровную подковку молодых зубов. – Ты не понимаешь нас. Мы не можем воровать у самих себя честь!

Спустя полчаса к Шабаз-Гирею привели из походного гарема наложницу. Но он отверг ее, рассердившись, что недостаточно умащена снадобьями и, к тому же, явилась с кислым лицом. Слуги ждали последующих приказов, но калга молчал. Его выбило из привычно властного состояния непокорное поведение кабардинца…

Днем 10 июня десятитысячная армия Шабаз-Гирея подступила к Моздоку. С крепостного редута было хорошо видно гарцующих всадников, пехоту, лучников. Впереди выступали кабардинские владетели, все более поддаваясь азарту. Они неостановимо двигались к главным воротам крепости, точно забыв о приказе калги!

Слаженный залп пушек с крепостных бойниц отпугнул передние ряды атакующих. Конница повернула вспять и присоединилась к отрядам, обходящим городок стороной. Шабаз-Гирей, оценив положение, не стал рисковать и первоначальный план изменил: всю боевую мощь своего войска бросил на станицы!

Стремительный поток татарской армии растекся на рукава. Пять отрядов конницы атаковали станицы Мекенскую, Галюгаевскую, Ищерскую, Калиновскую и Наурскую. К удивлению крымчаков и их союзников, в четырех из этих станиц не оказалось ни души. Озлобленные своей неудачей и хитростью казаков, мстя им за это, правоверные предали казачьи жилища, строения, сады огню и полному разорению. Пламя пожарищ подняло в небо черное облако пепла, видное за десятки верст.

И только отряд крымчаков, посланный к Наурской, не выполнил приказа калги. Встреченный залпом четырех пушек, он отступил. И гонец донес Шабаз-Гирею, что множество казачьего люда собралось в Наур-городке. Калга, обрадованный тем, что можно разбить казаков одним ударом, дал команду всем командирам прибыть для подготовки к штурму.

12

Мерджан очнулась на вторые сутки. Открыла встревоженные глаза и шепотом попросила водицы. Дежурившая у постели Марфуша, помня наказ станичной знахарки, напоила ее свяченой водой из ложки. Молодайка едва шевелила бескровными сухими губами, с трудом делала глоточки. Потом приподняла голову и огляделась.

– Биз тюневин мусафирликке бардыкъ? – спросила Мерджан, снова смежая свои длинные темные ресницы. – Эбет?

– Я же не понимаю по-вашему, – с улыбкой напомнила девушка, ободренная, что к пострадавшей наконец-то вернулось сознание. – Что ты хочешь, голубушка?

– Мы вчера в гостях были? Да? – повторила Мерджан по-русски. – Голова так болит… Ничего не помню.

– Какие там гости, миленькая! – всплеснула Марфуша руками. – Аль запамятовала, как разбилась на крутояре? С лошади слетела?

– С лошади? Алаша?[45]

– Да, с нашей гнедой! – подтвердила девушка. – Так расшиблась с кручи, что думали – душу богу отдала. Я к тебе первая кинулась, перепужалась невозможно! Подбегаю, а ты на кусте краснотала зависла, рученьки разбросала и не двыхаешь. Я кричать! Мамка прибегла. Опосля на телеге привезли. Дохтура батюшка зазывал, он толечко поглядел да за руку потрогал. Плохое гутарил. А маманя знахарку Варвару пригласила. Она над тобой наговор прочитала, и ты, вишь, ожила, ластушка.

– Я еще посплю… – тихо промолвила Мерджан.

И Марфуша на цыпочках выпорхнула из куреня, припустила к Дону, чтоб сообщить матери долгожданную новость.

А Устинья Филимоновна спозаранку отправилась к донскому затону стирать мужнин мундир. Оправдалась поговорка: пришла беда – отворяй ворота. Мало того, что до беспамятства повредилась будущая невестка, получил Илья Денисович атаманский приказ срочно выступать с полком служилых казаков на войну со злодеем Пугачевым. Пришло такое распоряжение от самой императрицы, и Сулин без промедления стал сбивать полк из абы кого, поскольку все пригодные к службе донцы с весны были рекрутированы в Польшу, на Дунай и Кубань. Оставались еще старики и малолетки. Перепись юношей, достигших девятнадцати лет, сборы их вблизи Черкасска завершились неделю назад. И хотя атаман обязан был их отпустить на два года, прежде чем подойдет призывной возраст, пришлось выкликать доброхотных. И на зов Сулина откликнулось немало ухарей! Однако не обошлось и без служилых…

– Мамулечка, мамулечка! Прочунела Мерджанка, токмо что толковала с ней, – выпалила Марфуша, забегая на широкую дощатую кладку для стирки белья. – Давай я выполощу. Мне сподручней…

– Слава тебе господи! – встав с колен, отряхнув мокрую руку, перекрестилась мать. – Оклемалася? И чтой-то?

– Водицы испила и опять почивает. Память у бедненькой отшибло. Про гости какие-то бредила…

– Ну, бери бабью одежду, она выстиранная. Да бегом обратно, к жиличке. Не ровен час, попросит чего, а никого нет… Форму я сама принесу, нехай трошки на ветру протряхнет.