Державы верные сыны

Собрание поощряюще загомонило. Все были навеселе. Леонтий, собравшись с духом, осушил кружку! Вино ударило в голову. Земля под ногами качнулась. Молодайка, приняв посудину обратно, поцеловала гостя в губы. Леонтий растерянно замер. Потом, вспомнив обычай на Троицких святках, отвесил «царице праздника» поклон.

Запели позади по древней традиции:

Грушица, грушица моя,Грушица зеленая моя;

Под грушею девица стоит,Печальные речи говорит:Нынче, нынче-то худые времена.Сушат жен хорошие мужья,

А девушек дальние друзья…

Охмеленье довольно скоро прошло. И последние слова песни заставили его вспомнить о Мерджан. Ни весточки не получил он из дома. Да и как получишь? Почтовой гоньбой Моздок соединялся с Кизляром да Астраханью. А его полк вообще находился на Кубани. Ремезов до сего дня надеялся покинуть крепость и вернуться в свое донское войско. Теперь же, когда к Тереку придвинулись знакомые ему крымчаки с кабардинцами, выступать маленькой группой в открытую степь, где разбойничали шайки врагов, было бы безумством. Судьба испытывала его и Мерджан. Он часто думал о ней, и сейчас, смущенный поцелуем казачки, убедился, что лишь Мерджан заставляет его радостно терять голову, ощущать себя рядом с ней сильным и счастливым. Было что-то в любимой необъяснимое. То ли несравненная красота, то ли осанка, то ли голос, – а скорей, все это вместе делало ее такой…

Гульбище, как приказывал полковник, завершилось до полуночи. С площади возле церкви и с пустырей все разошлись, но во дворах еще плелись затейливые речи.

Из-за смутной линии горизонта, из-за горного кряжа поднялась ущербная луна. Ее красноватый щит, похожий на те, что были в руках татарских воинов, постепенно раскалился, стал шафранным, с золотистым ободком. Ремезов долго любовался лунным заревом и почему-то размышлял: «Молчит луна. И что означает ее молчание? С сотворения мира сияет она, неведомая. И чудится, есть в ее свете и молчании – особая тайна. Не иначе! Почему-то при восходе ее разбирает волнение, и становится на душе тревожней… Может, она – от нечистой силы? Или прикинувшаяся ведьма?» – Леонтий вздрогнул и опустил глаза. Впрочем, тут же успокоился, припомнив, что солнце и луну создал Господь навеки!

Из-за Терека доносил ветерок свежесть цветущих лугов, запах распустившихся кистей акации, дух песочной сырости. На валу отрывисто перекликались постовые.

По дороге к уличному биваку Ремезов свернул к редуту, освещенному луной и несколькими свечами солдат. Чем они занимались, Леонтий понял, когда подошел ближе. К удивлению, узнал он двух атаманов станиц, – двух есаулов, и Савельева. Командование полка, в сопровождении казаков, чинило проверку сохранности артиллерийских запасов.

– Ящик нумер девять! – по уставу четко доложил молодой казак, присветив свечою. – Здеся картечь!

– Открывай, – торопил Савельев.

Следом полковник лично осмотрел свинцовую сечку, наполненность армейской тары. Затем прошел дальше, дав писарю время записать. У стены стояли глубокие канонирские повозки. Савельев стал считать ядра вслух, повелев писарю заносить и эти данные в журнал. Леонтий с негаданной ясностью осознал, что угроза нападения, в самом деле, очень велика. Неужели придется испытать то же, что и на Калалы? И спасет ли на сей раз Господь, сохранит ли души казачьи?

11

Татарский стан раскинулся вдоль берега Малки. Как никогда войско калги Шабаз-Гирея было разноплеменным. Добровольно в него вливались всё новые отряды и отрядики окрестных гор и земель. Вопреки заверениям о нейтралитете, данным российской императрице, сторону крымчаков приняло немало ногайских мурз. Вместе с ними переметнулись к калге другие народности: темиргойцы, бесленейцы и алтыкизеки. Но главным пополнением армии была кабардинская конница, отлично вооруженная и неудержимая.

На совете у Шабаз-Гирея в тот день, когда отмечали православные Троицу, присутствовали командиры всех сводных подразделений, включая и сотню некрасовских казаков. Их есаул, Захар Агафонов, молча слушал обсуждение плана нападения на Моздок. Кабардинцы во главе с Кургокой Татархановым не предлагали, а требовали немедленно начать приступ на крепость! И сам вероломный владетель, и авторитетный Баматов, и Хамурза Асланбеков приводили доводы о необходимости разорения Моздока.

– С появлением этого гнезда шайтана в Кабарде не стало покоя! – разгорячено твердил Татарханов, жестикулируя и по привычке поддергивая рукава черкески, расшитые позолотой. – Это наша земля, наши угодья и наш народ! А его разбивают русские, обращают в свою веру, подкупают деньгами и льготами. Рабы выходят из повиновения. Осетины и ингуши все чаще захватывают наши пастбища, а на их защиту выступают гяуры! Не мы пришли к ним, а русские появились здесь и хотят подчинить себе! Я бывал в их столице. Меня пытались купить! Но сердце, принадлежащее Аллаху и родине, не продается. Мы – подданные крымского хана.