Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Минул восьмой день, и у меня было сильное беспокойство, что девятый день станет точно таким же. Я разговаривал с другим пациентом, как вдруг затрезвонил мой пейджер. Прочитав сообщение, я расплылся в улыбке. Наконец-то появились новости о моей маленькой пациентке в коме. Она не подскочила с кровати, пустившись плясать канкан. Она не стала читать наизусть греческий алфавит. Она не попросила принести ей пиццу с газировкой. Но девочка подняла руку – мы называем это локализацией – и пошевелилась, когда медсестра поправляла ей дыхательную трубку.

Если так посудить, что с того, что она пошевелила рукой? Тем не менее для ее родных и медсестер незначительное движение значило многое. Оно стало первой почти за полуторанедельный срок реакцией пациентки – их маленькой дочери, племянницы, внучки, – которая не была спровоцирована лекарствами или аппаратурой. Это была совершенно естественная реакция человека на дискомфорт. Малышка что-то почувствовала. Она приходила в себя.

Я радовался не меньше остальных. Все важные сигналы мозга начали оживать.

– Думаю, мы готовы ее выводить из комы, – сказал я. – Как считаете, сколько потребуется времени, чтобы полностью отменить седацию?

– Если все пойдет нормально, двое суток, – ответил анестезиолог. – Мы не хотим торопиться.

Процесс пробуждения взрослого, не говоря уже про ребенка, после столь продолжительного сна протекает медленно. Врачам и медсестрам реанимации необходимо подтвердить сердечную функцию. Здесь за все отвечают они, так что я умываю руки. Мне остается лишь ждать, прямо как ее семье.

Следующие сутки прошли в томном ожидании. Мы все надеялись увидеть хоть какой-либо еще признак пробуждающегося сознания, однако нас всех ждало разочарование. Неужели это не повторится? Может, все вообще было случайностью? Почему больше ничего не произошло? На следующее утро, когда девочка вновь подала признаки жизни, я обходил пациентов. На самом деле это было грандиозно. Она стала дергать за торчащие из нее трубки, пытаясь сесть. То, что трубка в горле доставляла ей неудобство, указывало на то, что она могла дышать самостоятельно. Она была сонной, но явно находилась в сознании. Уже через три дня девочка начала есть и разговаривать.

Должен сказать, благодарности родителей не было предела. Они говорили про меня своей дочери, словно я был кем-то средним между Санта-Клаусом и Богом. Я понимаю, что в жизни я скорее похож на нечто среднее между мистером Гриди и мистером Грампи[59], но я бы все же соврал, если бы сказал, что не люблю получать подобные комплименты. Разумеется, я не воспринимаю их всерьез, хотя такие приятные моменты помогают преодолеть более мрачные времена, которые непременно подстерегают за углом. По правде говоря, эта маленькая девочка в кровати понятия не имеет, кто я такой. Она даже не догадывается, что я прикасался к ее мозгу. Она вообще ни о чем не знает, так как двумя неделями ранее потеряла сознание.

Я был не против оставить все как есть. После того, через что прошла четырехлетняя пациентка, зачем нагружать ее лишней информацией? Она все равно вскоре узнает, кто я такой, когда вернется к нам для окончательного решения ее проблемы с АВМ. До тех пор меня вполне устраивало быть для малышки очередным незнакомым взрослым.

11 Криминалист

Гольф может быть крайне опасен для здоровья. Все зависит от компании.

Во время моей работы в Глазго я научился различать разные типы клюшек. Не потому, что играл сам или смотрел гольф по телевизору. В те дни он меня мало интересовал – я предпочитал бары и вечеринки. Все мои знания о гольфе были связаны с определением типа клюшки по характерному отпечатку, оставленному ей после удара по человеческой голове.

Я начал выступать в качестве консультанта для суда и следствия по делам, требовавшим экспертного мнения нейрохирурга. Меня неоднократно вызывали на заседания, чтобы дать показания по поводу орудий нападения или убийства. Клюшки для гольфа распознать довольно легко. Нанесенная ими тупая травма оставляет особый след на коже, черепе и мозге. Другие орудия требуют более тщательного изучения.

Однажды меня попросили ознакомиться с делом о жестоких пытках и убийстве в Ньюкасле. Были арестованы четверо мужчин. На записях с видеокамеры было видно, как они напали на жертву, все вооруженные разными предметами: у одного был молоток, у другого – топор, у третьего – подумать только! – самурайский меч, в то время как четвертый имел при себе нож. Вопрос заключался в следующем: кто из них нанес смертельный удар?

Так как однозначного ответа на него не было, была велика вероятность, что всем четверым удастся избежать обвинений в убийстве. Во всяком случае, такова была стратегия защиты. Без убедительных доказательств, указывающих на вину кого-то одного из мужчин, у обвинения не было шансов добиться желаемого срока.