Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Обычно порядок действий в подобных ситуациях следующий. Анестезиолог делает все необходимые приготовления. Как только через двойные двери залетит каталка с пациентом, он сможет приняться за дело. Пациента укладывают на кровать, и сотрудники скорой отходят в сторону – их работа на этом окончена. Проверив все необходимое, анестезиолог везет пациента в соседнюю операционную, где мы аккуратно размещаем его на столе и начинаем подготовку к операции. Мы накидываем ему на голову защитную простыню, чтобы обеспечить стерильность и не касаться кожи, после чего застилаем простынями все тело и вводим антибиотики. Затем смотрим на снимки. Совпадают ли они с теми, что мы видели в последний раз? Тот ли у нас пациент? Первые полчаса полностью посвящены важнейшей задаче: обеспечить максимально безопасные и стерильные условия для проведения операции, а также удостовериться, что нам действительно доставили нужного пациента. Всегда возникает дополнительное беспокойство, когда пациентов к нам доставляют откуда-то еще, так как нами в палате не были проведены все стандартные проверочные и подготовительные мероприятия.

Когда с проверками закончено, пациента погружают в состояние общей анестезии, и мы делаем аккуратные разрезы, отгибаем кожу и проводим биполярным электрокаутером, чтобы после операции остался минимальный шрам. Мы бы сделали много чего, будь у нас время. Между тем, как только фельдшеры скорой помощи ворвались через двойные двери, я тут же понял, что именно его у нас и нет.

– Кажется, у нее произошло вклинение! – кричит один из фельдшеров скорой.

Черт. Под вклинением подразумевается деформация мозга такой силы, что центр, отвечающий за сердечный ритм, оказывается сжат и пульс постепенно падает. Любое промедление чревато необратимыми повреждениями.

– Пульс? – спрашиваю я.

– Тридцать пять и падает. – Он проверяет снова. – Тридцать четыре.

Столь быстрое падение пульса означает только одно: скорую смерть. Времени у нас в обрез.

– Ладно, ребята, план поменялся. Времени на возню нет, – сообщаю я анестезиологу. – Как только ты дашь добро, мы вскрываем.

Я боюсь, что, пока мы разместим эту бедную девочку на операционном столе, будет уже поздно.

– В операционную не успеем, – говорю я своему ординатору. – Зови всех сюда.

Представление начинается. Каталка залетает через двери наркозной. Анестезиолог пытается стабилизировать девочку. Мы с Тимом поливаем на руки и на голову девочки антисептик. На мне лишь моя медицинская блуза. Помещение нестерильно, сюда люди забежали буквально прямиком с улицы. Тем не менее, если мы не начнем, для девочки ничто из этого значения уже иметь не будет.

Наш анестезиолог никогда не работал столь проворно. Неважно, что девочка в коме. Мы понятия не имеем, активны ли болевые рецепторы. Ее все равно нужно ввести в состояние общей анестезии, как и всех остальных. А на это требуется время. Необходимая дозировка рассчитывается в зависимости от веса пациента, однако стандартного количества анестетиков оказывается достаточно не для всех. Отталкиваясь от многолетнего опыта, он прикидывает, сколько ей может потребоваться, и вводит с небольшим запасом.

Тим стоит рядом со мной.

– Прости, приятель, – говорю я. – Операцию придется сделать мне.

– Разумеется, – отвечает он.

Мы оба понимаем, что к чему. В нормальных обстоятельствах Тим бы провел операцию под моим наблюдением, и никто бы и бровью не повел. Он даже смог бы сделать все необходимое и в данном случае, но, когда ситуация неотложная и велика вероятность смерти пациента, за дело берется самый главный.

Если случится нечто ужасное – если ребенок не выживет, – то родителей можно будет хоть немного утешить тем фактом, что операцию провели самые опытные врачи. В данном случае – я.

На самом деле мой ординатор справился бы с задачей ничуть не хуже меня. При этом свою карьеру я уже построил. Я заработал профессиональную репутацию. Мне незачем подвергать Тима гневу скорбящих родителей или адвокатов из-за того, в чем не было его вины.

Работники скорой отходят в сторону. Свою каталку им придется подождать. Мы оперируем прямо на ней.

Наркозная комната не предназначена для посетителей. Она крошечная. Здесь уже стоят анестезиолог, его ассистент и я. Тим и операционная медсестра теперь втискиваются с другой стороны вместе с основным хирургическим оборудованием. Как бы то ни было, мне неважно, где мы находимся. Голова, которую я буду оперировать, прямо передо мной. Больше мне и не нужно.

Как только анестезиолог дает отмашку, я делаю на макушке девочки кожный разрез, с правой стороны в сторону лба. В этом полушарии находится меньше важных центров, и оно, как правило, не связано с речью, так что вероятность долгосрочных последствий от нашего вмешательства минимальна. Какой смысл спасать ребенку жизнь, если она будет неполноценной?