Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

– Она умрет? – в отчаянии спросила мама. Моя маленькая пациентка присутствовала во время разговора, хотя и не участвовала в принятии решений. Девочка выросла в окружении подобных бесед – таково было пожелание родителей, пускай она и не осознавала, насколько все серьезно.

– Не в ближайшее время, – сказал я. – Потому что мы все поможем ей бороться.

Что мы, разумеется, и сделали. Правда, оперировать во второй раз было сложнее, чем в первый. Из-за рубцовой ткани, образовавшейся там, где я прежде резал опухоль, местами новообразование было практически невозможно отличить от мозга, даже с нашим современным оборудованием для томографии, УЗИ и всего прочего.

В итоге мне пришлось прибегнуть к проверенному «начнем, а там будет видно». Я беру небольшие образцы из спорной области и отдаю их на срочный анализ с простым вопросом: «Как вы думаете, что это?» Затем продолжаю ковыряться, занявшись участком, который не вызывает у меня сомнений, ожидая результата. Порой мне отвечают: «Мы думаем, что это опухоль». В другой раз может прийти ответ: «Похоже на рубцовую ткань и мозг. Стоит быть здесь поаккуратнее». Приходится постоянно гонять ординаторов в лабораторию и обратно, что добавляет напряжения и сильно замедляет процесс. Слава богу, музыка не дает никому отвлечься. Старая добрая Queen[85].

Мы справились. Операция, по всеобщему мнению, прошла успешно. И тем не менее три месяца спустя у девочки наблюдались признаки слабости. Она не оправилась так же быстро и решительно, как после первой операции. Что-то ее сдерживало. Мы провели очередную томографию. Опухоль углублялась в мозг.

– Это лишь предварительный результат, – объяснил я родителям. – Я хочу еще раз взглянуть на нее. Я снова попытаюсь вырезать, сколько смогу.

– Это навредит нашему ребенку? – встревожилась женщина.

– Хороший вопрос. Я бы никогда не рекомендовал операцию, не будь в этом необходимости. Риск очень высокий. Вместе с тем я не думаю, что у нас есть выбор. Очевидно, опухоль продолжит рост и все равно будет угрожать жизни.

– Если вы уверены, – сказал отец.

– Уверен. Но мы должны все понимать, что этот раз будет последним.

В комнате повисла тишина. Мы все понимали, что я имею в виду. Мы все осознавали, что, если мне не удалось все убрать ни с первого, ни со второго раза, с каждой новой операцией шансы на успех падали. Но это было не единственной нашей задачей. Я также хотел освободить место для мозга, так как от химиотерапии, которую проходила девочка, в том числе отекает мозг. Мы сделали все, что могли, понимая, что этого, скорее всего, будет недостаточно. По крайней мере, не в долгосрочной перспективе. И все же это не означало, что мы исчерпали все возможности.

Следующим шагом была агрессивная лучевая терапия. Мой коллега-онколог предложил новую протонную терапию, которая демонстрировала многообещающие результаты в борьбе со столь ненасытным врагом. Единственной проблемой было то, что данная технология являлась очень дорогой – и, как результат, в Великобритании еще не применялась.

К счастью, врачей в британской НСЗ призывают признавать границы своих возможностей. Если мы не можем чего-то сделать, то ищем того, кто может. Так было и с данным видом лечения. Если мы не может из-за отсутствия оборудования предоставить лечение, которое НСЗ сочтет полезным, то она оплатит его в другом месте. Важно отметить, что специалисты НСЗ – люди вроде меня – должны сойтись во мнении по поводу потенциальной пользы рассматриваемого лечения. По сути, это нужно, чтобы людей не отправляли в Германию лечиться кристаллами, и все в таком духе.

Итак, девочку с родителями направили во Флориду. Думаю, все прошло хорошо, насколько это было возможно. Пару лет опухоль удавалось держать под контролем – и семья замечательно провела время.

Увы, мы не просто так продолжаем встречаться с пациентами еще долгое время после успешных операций. Столь коварные вещи, как глиобластома, не знают покоя.

Почти через два года после того, как я видел пациентку в последний раз, снимки показали знакомую картину. По правде говоря, я заподозрил это, как только увидел семью. Веселая, оживленная девочка перестала быть собой. Она улыбалась и болтала, однако было заметно, каких усилий ей это стоит. Я не мог понять, обратили ли родители внимание, что ее состояние ухудшилось. Когда находишься с кем-то постоянно, не всегда замечаешь изменения.

Так как я видел девочку редко, пускай и регулярно, мне сразу стало ясно – что-то не так. В спокойном состоянии девочка казалась слишком вялой. Когда к ней не обращались напрямую, она засыпала на ходу. Таким образом, я не удивился, когда новые снимки дали понять, что опухоль вернулась и сдавливает ее мозг.

Нам очень не хотелось снова прибегать к хирургии. Проходили очень любопытные клинические испытания новой химиотерапии, которых не было, когда мы только начали лечение, почти четыре года назад.