Девочки на войне. Путешествие Долбоклюя

— Сказал... на работе сказал, что при Украине зарплата выше была. Кто-то... Не знаю кто. Не знаю, кто донес. До сих пор не знаю.

Да, каждый раз, как кто-то мне говорит: «Не драматизируй», «Ничего такого не будет, потому что не может быть», «Это просто слова — про вешать и расстреливать» — передо мной стол с вынутыми ящиками, груда окурков и тень человека с деловым видом и почему-то в петлицах. Но вы не бойтесь, нет. Они шутят. Смешно шутят. Я прос­то пугаю. Маленький, глупый, смешной Долбоклюй.

* * *

...Когда я первый раз попала на войну, мобильная связь в зоне АТО отключалась точно по проезде стелы «Донецкая область» — и так до возвращения к этой стеле. С учетом того, что, уезжая, я сказала старушке-маме, что «мы тут туда-сюда с волонтерами, всякое поотвозить» — в надежде, что «туда-сюда» будет принято за покатушки по Харькову (см. Дж. Гордон «Честность — лучшая политика»), а потом мы застряли в поездке до глубокой ночи, плавно переходящей в утро, — это было довольно печально. Впрочем, ситуацию несколько спасло то, что старушка-мама Долбоклюя — на самом деле вовсе не старушка, наделена довольно сильными аналитическими способностями и знает своего Долбоклюя как облупленного (благо ебанутость у нас в семье передается по наследству) — так что идея не сработала заранее.

Первый раз я увидела мобильный интернет в зоне АТО 11 января 2015 года. Я так уверенно говорю об этом, потому что удивленно пискнувший фейсбук тут же пред­ложил мне чекин at Donetsk International Airport, и если вы думаете, что мне хватило сил удержаться — то вы думаете обо мне слишком хорошо.

К середине 2015 года я уже жизнерадостно ругалась в дороге на форумах и злилась, что «картинки слишком медленно грузятся». Впрочем, ко мне до сих пор приходят люди с текстами типа «вы что, не понимаете, что на войне нет интернета!» — и дарят мне пять минут здорового смеха.

Но я хотела рассказать совсем не об этом...

Однажды мы традиционно залипли в каких-то ебенях под Донецком с полным отсутствием мобильной связи и перспектив на ее обретение в ближайшие сутки. Я выловила кого-то из военных, ехавшего ближе к цивилизации, и попросила набрать мужа и сообщить ему, что его блудная жена жива...

— Доброго дня, — судя по утверждениям Мужа Долбоклюя, звучал монолог с незнакомого номера, — це ваша жінка зараз на війні під Донецьком? Так ось, вона жива...

Стояла зима 2014—2015. Муж Долбоклюя утверждает, что в его серой и скучной жизни было очень мало моментов такой эмоциональной мощности. Единственное, что, по его утверждению, спасло его от безвременной смерти от инфаркта — это все-таки рідна мова. Ша­нуйте рідну мову, панове!

* * *

...Девочка плачет, шарик улетел...

— Он специально! — воплю я. — Он специально мой шарик упустил! Взял подержать и упустил!

— Мышка, ну не реви. — отвечает дед. — Ну что же делать, упустил и упустил. Бывает. Идем, ребята тебя обещали на метеозонде поднять.

Я немного успокаиваюсь. Шарики у всех, а метеозонд один. Впрочем, ничего интересного, толстый канат поднимает меня на метр в высоту, и я спрыгиваю деду в руки.

— Дед, — говорю я, — слушай, а вот наверное же День Победы когда-нибудь перестанут отмечать? Ну мы ж не отмечаем каждый год победу при Бородино, правда?

— Вот же ж пытливый ребенок, — говорит дед. — Я так думаю, перестанут отмечать, когда нас уже не будет. Ну, это ж наш праздник, а не ваш...

— Или у нас будет свой, — подпрыгиваю я, цепляясь за руку, дед ходит быстро, несмотря на протез.

— Нет, Мышь, — говорит дед. — Не говори глупостей. Ничего такого. Никогда больше.

Весь город — в гордых, нежных, волнующихся, победных тюльпанах.

...Тяжелый «Урал» медленно, почти на цыпочках крадется по грунтовке, пытаясь не съехать в цветы — здесь почему-то традиция такая, сажать цветы вдоль дорог. Невозмутимый боец в кузове поправляет баллистические очки, продолжая смотреть на наш маленький бус с высоты своей взрослой машины. Тетка на клумбе разгибается от своих тюльпанов и провожает нас взглядом. На горизонте привычно тяжело бухают Пески.

— Вот же ж елки, — говорю я, — кругом война, а у нее тюльпаны.

— Ну а шо делать? — говорит Катя. — Хоть тюльпаны.

«Няша» вырывается на оперативное пространство и топит по трассе, обгоняя невозмутимый «Урал». Я цепляюсь взглядом за рекламный щит.

— Ніколи знову, — читаю я. — Слушай, местные власти вообще ебанутые, интересно? Получше места для «Ніколи знову» не нашлось?

— Та да, — отвечает Катя.

В машине повисает сонная тишина. Лень говорить, лень думать, лень все. Ребенок С. плавно гонит машину по трассе. Красные ленты ложатся справа и слева. Весь Донбасс — в гордых, нежных, волнующихся, победных тюльпанах. Ніколи знову.

...ее утешают, а шарик летит.

* * *

— Мудаки! — орала Катя на всю зону боевых действий. — Что ж вы творите, идиоты?

Подразделение стояло перед ней, переминаясь с ноги на ногу, и изо всех сил стыдилось. К Катиным ногам жался толстый щенок-полуовчарка.

— Он же маленький, кретины, ему страшно! Я вас там в огороде под обстрелом привяжу, будете сидеть!

— Будка... — тихо попытался отмазаться кто-то.