Девушка с голубой звездой

Я рассматривала и свою мать. Несмотря на сложные роды, казалось, она черпала силы в новорожденном ребенке. В заботах о нем в ней появилась целеустремленность. Она погрузилась в рутину кормления и переодевания, будто мы вернулись домой, а не в канализацию, где ей приходилось снова и снова стирать те же два кухонных полотенца, служившие подгузниками.

Пока мама заканчивала кормление, я вышла из комнаты. Сол ушел за водой немного раньше, и я надеялась, что увижу, как он возвращается. Но в туннеле было тихо. Прошлой ночью шел сильный дождь, но буря, к счастью, была недолгой, так что нам не пришлось беспокоиться о еще одном наводнении. Я не могла себе представить, как мы снова переживем такое испытание – удержаться на плаву, да еще и с ребенком. Теперь дождь полностью прекратился, и предрассветные тучи рассеялись. Солнечный свет хлынул сквозь щели канализационной решетки, заставляя камни, которым был выложен туннель, поблескивать, словно пляж во время отлива – его я видела один раз в жизни, когда папа возил нас в отпуск на побережье, в Гданьск. Сегодня был не день встречи с Эллой, и я размышляла, чем она занимается и рада ли освободиться от своих обязательств передо мной.

В комнате заплакал ребенок, ее рев разнесся по туннелю. Я помчалась обратно, чтобы помочь. Мама ходила по комнате, покачиваясь, пытаясь успокоить мою сестру, у которой после еды начались колики. Я забрала ее у мамы и крепко прижала к себе. Даже сквозь вонь канализации ощущался сладковатый детский аромат. Мои руки наполнились тяжестью ее тела. Она смотрела на меня снизу вверх и выглядела притихшей. Она могла бы быть моим собственным ребенком; я ведь была достаточно взрослой. Я прижала ее к себе и стала тихо приговаривать. Я рассказывала ей о нашей прежней жизни и о том, что мы будем делать после войны. Я бы отвезла ее в те места, где мы бывали с папой, и вдохнула свет в город, как он это сделал для меня. Она слушала и казалось, понимала смысл моих слов.

Нежно обхватив малышку за голову, как показывала мне мама, я переложила ее на другое плечо. И как только я это сделала, ее одеяльце для новорожденных выскользнуло и упало.

– Нет! – воскликнула я, когда оно приземлилось в лужу воды у двери комнаты. Я быстро потянулась за ним, но было слишком поздно. Грязная коричневая вода намочила ткань. Угол одеяла был весь в коричневых пятнах. Мама взяла одеяло и попыталась отжать его, но оно было испачкано навсегда. Я ждала, что мама отругает меня, но она промолчала. Вместо этого она, смирившись, взглянула на одеяло. А затем зарыдала, громко всхлипывая, так что вся боль от утраты папы, от рождения и всего остального выплеснулась сразу. Я чувствовала себя ужасно виноватой, что испачкала одеяло – ни о чем за свою жизнь я так больше не сожалела.

Но времени беспокоиться об одеяле не было. Малышка открыла рот, будто пыталась мне что-то сказать. Затем она издала душераздирающий вопль, и ее крик разнесся по канализации, отражаясь от стен.

– Ну же, дай мне, – гневно произнесла мама, забирая у меня сестру. Вдруг я почувствовала, что сделала что-то не так и ребенок плачет из-за меня. – Ш-ш-ш, – настойчиво зашикала мама. На другом конце комнаты пан Розенберг наблюдал за нами с хмурым выражением лица. Я вспомнила его мрачный настрой в ночь, когда родилась сестра. Орущий ребенок, особенно в такие периоды, как сейчас, когда нам больше всего следовало молчать, увеличивал вероятность, что нас обнаружат, и ставил под угрозу наши жизни.

Желая помочь, я протянула руку, чтобы погладить малышку по головке, чтобы успокоить ее. Обычно ей нравились мои прикосновения. Однако на этот раз ее лицо побагровело, и она начала верещать.

– Не надо, – рявкнула мама, выдергивая у меня ребенка. Уязвленная ее упреком, я отступила назад. Тем не менее я могла объяснить себе, что она не сердится на меня, а просто устала, расстроена и напугана. Мама присела на край кровати, все еще стараясь унять малышку. Моя сестра беззаботно плакала, не думая о нуждах других, только о собственной.

Мы с мамой были так заняты, пытаясь успокоить ребенка, что не услышали шагов, пока они не зазвучали совсем рядом. Я подняла глаза. Над нами стояла Баббе. Она опустилась на колени и взяла маму за руку.

– Она не может остаться, – серьезно произнесла Баббе. Эти три слова разрезали пространство. – Ребенок должен уйти.

– Уйти? – я в замешательстве уставилась на нее, уверенная, что старуха, которая в последнее время казалась еще более безумной, окончательно спятила. Моей сестре было три дня от роду. Куда, по ее мнению, она должна пойти?

Подошел пан Розенберг, и я ожидала, что он возразит своей матери или хотя бы успокоит ее.

– Ты нас всех подвергаешь опасности, – сказал он, соглашаясь с ней. – Так не может больше продолжаться.

Я не могла поверить, что Розенберги, ставшие нашими близкими соседями и как я думала, друзьями, говорили такие страшные вещи. Я искала Сола, но его нигде не было.

– Нам некуда идти, – возмутилась мама, стряхивая руку Баббе. – Вы же не ждете от нас, что мы уйдем?