Дизайн детства. Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней

Вкусы детей Рорбахов в отношении книг во многом напоминают вкусы их германских сверстников. Как вспоминает Клэр Рорбах, Юстас учился читать по книге Struwwelpeter («Неряха Петер»), написанной в 1845 году Генрихом Хоффманом. Это классика немецкой литературы — книжка, в которой детям рассказывалось о последствиях их проступков в десяти рифмованных баснях, иллюстрированных хромолитографиями[729]. Также были выписаны в качестве подарка из Германии «Макс и Мориц» и «Ганс Гукебайн»[730]. Кроме того, мать Юстаса, очевидно, хотела приобрести вышеупомянутый плакат Münchner Bilderbogen, которого все же не оказалось в магазинах Виндхука[731].

Материальный мир Нины Рорбах, которая родилась в 1905 году, на первый взгляд не так подвержен колониальному влиянию. Однажды на Рождество она получила из Германии по почте фигурку слона, наподобие тех описанных выше фигурок, которые входили в наборы Massetiere. Как пишет ее мать, «рождественский слон — ее любимое животное»[732]. На первый свой день рожденья малышка Нина получила резиновую куклу и самодельное платье в подарок от соседей, живущих рядом с Рорбахами[733]. И хотя в Германии родители, принадлежащие к среднему классу, вполне могли купить готовое кукольное платье, в колониальном Виндхуке фабричную одежду можно было найти лишь в паре магазинов. Таким образом, подарок хотя бы отчасти избавлял Клэр Рорбах от необходимости шить кукольную одежду и, стало быть, пришелся очень кстати.

Коммерческие игрушки массового производства, описанные в данной главе, делались для того, чтобы их покупали родители из среднего и высшего класса. В них отразились идеологические предубеждения взрослых, а также традиции дарения подарков на праздники, которая бытовала в то время в среде семей среднего класса[734]. И в этом смысле даже 10 тысяч километров, разделявшие метрополию и Юго-Западную Африку, не были помехой для зажиточных семей вроде Рорбахов[735]. Коммерческие фабричные игрушки составляли существенную долю привозных товаров, необходимых для социализации детей колонистов. Их родители считали информацию о флоре, фауне, географии и современных языках неотъемлемой частью того, что называлось Bildung, то есть хорошего образования и личного развития.

Из писем Рорбахов мы видим, что дети колониальной буржуазии хотели иметь те же игрушки, книжки, куклы, торговые карточки и вышеописанных оловянных солдатиков, что и их сверстники в метрополии. Эти игрушки, высылаемые родственниками из Германии, служили социальным маркером по отношению к африканцам и тем немцам, которые находились ниже по социальной лестнице. Родители, а возможно, и сами дети охотно подчеркивали тот факт, что их детство в Юго-Западной Африке соответствует нормативному детству Германской империи. У них обязательно должны были быть покупные игрушки — из тех, что рассмотрены в настоящей статье. Вопрос о том, как пытались использовать эти игрушки немецкие родители и как в свою очередь присваивали их сами дети, заслуживает не меньшего исследовательского внимания, чем, к примеру, хорошо изученные в американском контексте куклы с расовыми признаками и практики игры с ними. Надеюсь, что дальнейшее исследование прольет свет на то, как дети колонистов относились к «имперским игрушкам», а также сопутствующей колонизаторской повестке, империализму и расизму.

Мари Гаспер-Халват 13. НАРОДНАЯ НОСТАЛЬГИЯ И ИНФАНТИЛИЗАЦИЯ РУССКОГО КРЕСТЬЯНИНА ВОСПРИЯТИЕ НАРОДНЫХ ИГРУШЕК В ПЕРВЫЕ ГОДЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

В конце 1920-х — начале 1930-х годов в Советском Союзе резко возрос интерес к игрушкам, сделанным деревенскими мастерами. Самобытная игрушка объединяет в себе два направления в искусстве примитива, столь любимые в эпоху модернизма: народное крестьянское искусство и детское творчество. Обе эти области служили источниками образов парадигматического «другого», которому могли противопоставлять себя современные советские горожане, вступившие в эру послереволюционного просвещения. При этом взрослые граждане Советского Союза обращались к этому примитивному «другому» как к источнику аутентичности и подлинной, незамутненной человеческой природы. В этой статье я хочу показать, что в восприятии народной игрушки советскими взрослыми в период между смертью Ленина в 1924 году и началом сталинского Большого террора в 1936 году слились воедино два «примитивных» мира — детский и крестьянский.