Дизайн детства. Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней

В учебнике для девочек, написанном Дороти Килнер (1755–1836) в 1780 году, пошив кукольной одежды назван первым упражнением в ведении домашнего хозяйства. По мнению Килнер, эта практика, будучи проявлением самоотдачи и заботы, предвосхищает материнство. В одном из писем, желая показать доброту и любовь девочки к своей больной и отсутствующей сестре, автор пишет, что та решила «посидеть и спокойно поработать» вместо того, чтоб играть. «Так она и сидела прилежно, пока не доделала сумочку; а когда доделала, взяла куклу [отсутствующей девочки] и повязала ей сумку»[167]. Несколько лет спустя выходит книга Сары Триммер (1741–1810), где кукла снова вписывается в педагогический проект. Триммер четко формулирует мысль, что от кукольной одежды и аксессуаров девочки должны плавно переходить к тому, чтобы делать одежду для детей. В книге, которая, по сути, является набором поучительных историй, кукла готовит девочку не только к материнству, но и к милосердию по отношению к бедным. В первой истории, которая начинается словами «У мисс Джейн Бонд была новая кукла», в качестве примера юного трудолюбия показана девочка, сделавшая юбку для своей куклы. А в последней истории Триммер повествует о двух девочках, которые собирались было сделать чепчик для своего «младенца», но когда мама советует им использовать свои умения с пользой и сшить чепчик для настоящего ребенка, родившегося у соседей-бедняков, девочки с радостью соглашаются и заявляют, что «никогда в жизни еще не чувствовали такого удовольствия от работы, как от шитья для этой живой куклы». А также «радуются, что научились шить для своих деревянных кукол, потому что иначе не знали бы, как помочь»[168]. Так книга Триммер приводит этот процесс к логическому концу, и уроки шитья кукольной одежды приносят настоящую «пользу». В этих дидактических дискурсах кукла — это уловка. Ее назначение — вести ребенка не к игре, а к плодотворному труду.

Однако дидактическая литература — не лучший показатель того, работала или нет продвигаемая в этих книгах идеологическая программа. Девочки могли не любить кукол или не усваивать прививаемых им уроков материнства. Британская актриса Фанни Кембл вспоминает в своих мемуарах, что чувствовала отчуждение по отношению к своей детской кукле, которую получила в подарок примерно в 1815 году:

Мисс Б. я обязана первой на моей памяти куклой. Роскошная восковая особа, в белом муслиновом платье с вишневыми лентами, по желанию дарительницы получила имя Филиппа, в честь моего дяди. Мне никогда не нравились куклы, я не любила их, но помню, что ощущала какую-то гордость за то, какой великолепный у меня первенец. От кукол у меня всегда оставалось чувство мрачной насмешки над человечеством, которое они якобы изображают. В самом существовании куклы, в том, что она похожа на младенца, было для меня что-то зловещее, если не сказать жуткое. Я испытывала нервную, смешанную со страхом, неприязнь к этим улыбающимся подобиям, которых девочки обязаны любить и испытывать к ним что-то вроде материнского чувства[169].

Не только Кембл, но и другие девочки вполне могли быть глухи к содержащимся в куклах урокам добродетели, домашнего порядка и заботы о ребенке. Играя или как-то иначе используя куклу, девочка не всегда следовала гендерным ожиданиями взрослых и не всегда четко придерживалась обозначенных ролей. В «Диалоге о нравственности» Дороти Килнер изображает девочку, которая «запирает дверь, чтобы раздеть куклу, из страха, что кто-нибудь зайдет и увидит ее за этим, ведь мама не разрешает»[170]. И хотя добродетельная рассказчица порицает девочку, эта история напоминает нам о том, что непослушание всегда было возможным. Педагоги могли возложить на куклу обязанность укреплять домашний порядок, но та всегда таила в себе угрозу праздно потраченного времени, непокорности, нарушений и отклонений в игре. Так что весь педагогический проект сходил с рельс и вел уже не к порядку (ludus), а к хаосу (paideia).

Освобожденные пандоры