Дневники украинской смуты

–Когда нас предал командир (я очень тяжело это пережил), а еще невыносимо низкие температуры, участие в горячих точках, сон по два часа в день, спать в окопах. Но это не самое страшное, что могло произойти. Когда мы сражались под N, мы понесли потери. Глядя, как наши товарищи идут с окровавленными лицами, с перебитыми руками и ногами, хотя только за две недели перед этим смеялись, говорили, что будут делать после войны, как встретят свою жену, дочь, мать, мы пообещали быть друг с другом до конца. Но, к сожалению, этим планам не суждено было сбыться. Когда нам был дан приказ отступить (я был в группе эвакуации), с другими студентами мы несли тела своих погибших товарищей. Мы тогда выходили с позиций последними. Это трудно было принять: когда ты узнал о человеке многое – его жизнь, про его жену, дочерей, то, как он представлял, как вернется домой, и тут вдруг понимаешь, что его жена и дочери больше его не увидят живым. Когда мы, студенты, несли их тела, мы понимали, что этот тяжкий груз лег на наше время и то что нужно сохранить память об их подвигах, хоть будет трудно, страшно, но нужно идти только вперед. Когда нас осталось 3 человека (еще 2 студента), то мы присоединились к БОНу[5], так сказать, нелегально. Нам просто некуда было идти, стояли мы на самой передовой в 100 метрах от противника. Мы спали по 3 часа в день, копая окопы и подкапываясь к противнику вплотную. Помню, когда я был в эвакуации, мы вытаскивали парней из-под перекрестного огня. На это дело отправляли только смелых парней, трудность заключалась в том, что по тебе стреляло все, и ты видел, как пролетали пули в сантиметрах, как бились о столбы деревьев, как снаряды в двадцати метрах вспахивали поле. Но бросать товарищей ни в коем случае было нельзя, хоть и хотелось залечь, переждать. Каждая секунда могла стоить жизни, и выносить было трудно. Нужно было делать все быстро, и за 40 минут, выбиваясь из последних сил, мы вытащили тогда троих солдат. В штурмовиках тоже было нелегко. Каждый день мы ходили по 6 километров с танковыми минами, под плотным огнем. Но именно этим закаляли мы свой дух: мы шли спокойным шагом, когда снаряды били в 20 метрах от нас, не убегали, а, как настоящие мужчины, шли вперед, хотя был страшно, ведь только дурак не боится. Штурм длился в среднем четыре часа. Четыре часа невероятных физических нагрузок и ловкости. Каждый раз я понимал, что это может быть мой последний бой, но все равно, пока я жив, то должен бороться.

– Можете ли вы вспомнить и описать героические поступки, совершенные вашими однополчанами?

– Прямо героические – нет. Но все говорили, что это героические. Ну, короче, я всегда брался за самую сложную и опасную работу, всегда рвался вперед на самый передок, стоял на самых опасных позициях, вытаскивал раненых из-под перекрестного огня. Короче, там много чего. Единственное, что героическое, наверное, во мне – это стремление идти вперед помогать и заботиться о товарище, больше чем о себе. А так был боец – парень лет восемнадцати с позывным «Малой», так ему три раза пальцы отрывало, но он шел вперед, был настоящим мужчиной и штурмовиком. Он погиб при штурме. Прикрывал парней и получил очень тяжелые ранения. Я считаю, что он – герой, потому что не сидел в больнице и никогда не сдавался, не показывал страх. Для меня герой – это тот, кто погиб, но отдал свою жизнь, чтобы другие жили.

– Вы получали ранения, контузии во время боевых действий?

– Ранение средней тяжести я получил в ноги во время штурма. В тот момент, я понимал, что выхода нет, – мы были фактически окружены. Мне взрывом сломало левую ногу, правая была вся в осколках. По нам наводился миномет, каждые три метра взрывы, которые становились все ближе и ближе. Я тогда хотел сдаться, но понял, что я зашел слишком далеко, чтобы погибнуть. Я понимал, что шансов почти нет, как и во многих других случаях, но сдаваться – это не выход. Я облокотился на плечи парням (за что им огромное спасибо, что не бросили), и мы пошли. Но в ту же секунду по нам начал работать снайпер. Пули почти задевали каску, и единственным выходом было разделиться. Я пошел один, хоть и было больно, неприятно, но нужно было идти. Под конец у меня начали отказывать ноги. Я понимал, что, если я упаду, то погибну. И я из последних сил добрался до «дома», куда уже подошла группа эвакуации. Тогда это был мой последний бой. Контузий было много, но я не считаю это за ранение.

– Что стало для вас основной мотивацией для того, чтобы участвовать в военных действиях?

– Много чего. Долг, парни, которые защищали меня с 2014 года, зверства украинских нацистов, дети, погибшие от их рук, ну и обстоятельства. Я не мог сидеть, сложа руки, пока такие же молодые парни гибли, стояли на морозе, пока я сижу в теплой квартире. Я и мог остаться дома, но как бы я тогда смотрел в глаза отцу, друзьям. Рано или поздно нужно было встать и бороться за свою землю, за людей, которые тут живут. Ну и то, что я молодой, у меня ничего нет: жены, детей, машины, работы, по сути нечего терять, а чем меньше тебе терять, тем легче.