До третьих петухов

– Иди проспись, потом я тебе объясню твое право. Пшел!

Монах полез было на черта, но тот довольно чувствительно ткнул его пикой.

– Пшел, говорят! Нальют глаза-то и лезут… Не положено подходить! Вон инструкция висит: подходить к воротам не ближе десяти метров.

– Ах ты, харя! – заругался монах. – Ах ты, аборт козлиный!.. Ну ладно, ладно… Дай, я в себя приду, я тебе покажу инструкцию. Я тебя самого повешу заместо инструкции!

– И выражаться не положено, – строго заметил черт. – А то я тебя быстро определю – там будешь выражаться сколько влезет. Обзываться он будет! Я те пообзываюсь!.. Иди отсюда, пока я те… Иди отсюда! Бочка пивная. Иди отсюда!

– Агафангел! – позвали монаха. – Отойди… А то наживешь беды. Отойди от греха.

Агафангел, покачиваясь, пошел восвояси. Пошел и загудел:

По диким степям Забайкалья,Где золото роют в горах,Бродяга, судьбу проклиная…

Черт-стражник захихикал ему в спину.

– Агафангел… – сказал он, смеясь. – И назовут же!

Уж скорей – Агавинус. Или просто – вермут.

– Што же это, братцы, случилось-то с вами? – спросил Иван, подсаживаясь к монахам. – Выгнали?

– Выгнали… – вздохнул один седобородый. – Да как выгнали! – пиночьями, вот как выгнали. Взашей попросили.

– Беда, беда… – тихо молвил другой. – Вот уж беда так беда: небывалая. Отродясь такой не видывали.

– Надо терпеть, – откликнулся совсем ветхий старичок и слабо высморкался. – Укрепиться и терпеть.

– Да что же терпеть-то?! – воскликнул Иван. – Что терпеть-то? Надо же что-то делать!

– Молодой ты, – урезонили его. – Потому и шумишь. Будешь постарше – не будешь шуметь. Што делать? Што тут сделаешь – вишь сила какая!

– Это нам за грехи наши.

– За грехи, за грехи… Надо терпеть.

– Будем терпеть.

Иван с силой, зло стукнул кулаком себя по колену.

И сказал горько:

– Где была моя голова дурная?! Где она была, тыква?! Я виноватый, братцы, я виноватый!.. Я подкузьмил вам. На мне грех.

– Ну, ну, ну… – стали его успокаивать. – Чего ты? Эка, как тебя ограбастало. Чего ты?

– Эх-а!.. – сокрушался Иван. И даже заплакал. – Сколько же я на душу взял… За один-то поход! Как же мне тяжко!..

– Ну, ну… Не казнись, не надо. Что теперь сделаешь? Надо терпеть, милок.

– Да ну!.. Все терпеть да терпеть! Только и умеем – терпеть.

– Што же делать-то? Ничего теперь не сделаешь.

Тут вышел из ворот изящный черт и обратился ко всем.

– Мужички, – сказал он, – есть халтура! Кто хочет заработать?

– Ну? А чего такое? – зашевелились монахи. – Чего надо-то?

– У вас там портреты висят… в несколько рядов…

– Иконы.

– А?

– Святые наши, какие портреты.

– Их надо переписать: они устарели.

Монахи опешили.

– И кого же заместо их писать? – тихо спросил самый старый монах.

– Нас.

Теперь уже все смолкли. И долго молчали.

– Гром небесный, – сказал старик монах. – Вот она, кара-то.

– Ну? – торопил изящный черт. – Есть мастера? Заплатим прилично… Все равно ведь без дела сидите.

– Бей их! – закричал вдруг один монах.

И несколько человек вскочило… И кинулись на черта, но тот быстро вбежал в ворота, за стражника. А к стражнику в момент подстроились другие черти и выставили вперед пики. Монахи остановились.

– Какие вы все же… грубые, – сказал им изящный черт из-за частокола. – Невоспитанные. Воспитывать да воспитывать вас… Дикари. Пошехонь. Ничего, мы за вас теперь возьмемся.

И он ушел. И только он ушел, в глубине монастыря опять грянула музыка… И послышался звонкий перестук копыт по булыжнику: черти били на площади массовую чечетку.

Иван взялся за голову и пошел прочь.

Шел он по лесу, а его все преследовала, догоняла, стегала окаянная музыка, чертячий пляс. Шел Иван и плакал – так горько было на душе, так мерзко!

Сел он на ту же поваленную лесину, на какой сидел прошлый раз. Сел и задумался.

Сзади подошел медведь и тоже присел.

– Ну, сходил? – спросил он.

– Сходил, – откликнулся Иван. – Лучше бы не ходил…

– Что? Не дали справку?

Иван только рукой махнул, не стал говорить: больно было говорить.

Медведь прислушался к далекой музыке… И все понял без слов.

– Эти… – сказал он. – Все пляшут?

– Где пляшут-то? В монастыре пляшут-то.

– Ох, мать честная! – изумился медведь. – Прошли?

– Прошли.

– Ну всё, – сказал медведь обреченно, – надо уходить. Я так и знал, что пройдут.

Они помолчали.

– Слушай, – заговорил медведь, – ты там ближе к городу… какие условия в цирке?

– Вроде ничего… Я, правда, не шибко знаю, но так, слышно, ничего.

– Как насчет питания, интересно… Сколькиразовое?

– Шут его знает. Хочешь в цирк?

– Ну а что делать-то? Хочешь не хочешь – пойдешь. Куда больше?

– Да-а… – вздохнул Иван. – Дела.

– Сильно безобразничают? – спросил медведь, закуривая. – Эти-то.

– А что же… смотреть, что ли, будут?

– Это уж… не для того старались. Погарцуют теперь. Тьфу, в душу мать-то совсем!.. – Медведь закашлялся. Долго, с храпом, кашлял. – Еще откажут вот… в цирке-то – собрался. Забракуют. Легкие как тряпки стали. Бывало, пробку вышибал – с оглоблю толщиной вылетала, а давеча за коровой погнался… кхо, кхо, кхох… с версту пробежал и язык высунул. А там небось тяжести надо подымать.