Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Как они смогут пережить наступающую ночь? Как смогут они посмотреть в лицо утреннему солнцу? Среди оставшихся были и взрослые люди, но большинство из выживших были очень молоды. Повзрослели эти люди в мгновение ока. Теперь все они были сиротами, одинокими и опустошенными».

Согласно архивам Еврейского совета, с того дня мой отец перестал получать оплату за работу надзирателем, но он и другие члены Еврейской службы поддержания порядка были вынуждены лично утилизировать останки погибших в ходе ликвидации основного гетто. В общей сложности около двух сотен пятидесяти трупов были складированы по квартирам, на брусчатке и на церковном дворе. Еврейские надзиратели находились под постоянным присмотром немецкого военного эскорта: теперь им было приказано убирать тела своих же друзей, родственников, соседей и незнакомых людей — всех их без разбора и без церемоний закапывали на еврейском кладбище Томашув-Мазовецки.

Их скелеты все еще лежат там, переплетенные друг с другом. Где-то под плодородным слоем почвы. Растоптанные ногами. Над ними нет надгробий. Но их помнят. Если вы окажетесь в этом месте, пожалуйста, наклоните голову, подумайте об этих людях. Помолитесь, если сможете, чтобы такого никогда больше не повторилось.

Глава 6. Блок

Малое гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

ЗИМА 1942 ГОДА / МНЕ 4 ГОДА

Наш мир сморщился до незаметного. Выжившие в Томашув-Мазовецки евреи собрались на четырех основных улицах: Всходня, Пекарска, Хандлова и Ерозолимска. Теперь мы были заключенными меньшего по размеру гетто, известного как Блок. Нас было около девятисот человек, и среди них мама, папа и я. Забор из колючей проволоки закрыл нас от внешнего мира, в частности от зданий, которые составляли прежнее, более крупное гетто. Нас охраняли немцы, украинцы и поляки. С их плеч свисали автоматы, которые оросили землю у церкви Святого Вацлава кровью нашего народа.

Северная оконечность улицы Ерозолимска была единственным официальным входом и выходом, неким порталом во внешний мир. Как мы все теперь знали, от этих ворот начиналась дорога длиной в 3,5 километра — она вела к железнодорожным путям и — смерти.

— Я думаю, они ни за что не позволят нам вернуться в те здания.

Я подслушивала, как мама шепталась с папой, когда нас под охраной вели обратно в наши новые бараки.

— Мы не можем вернуться в старые здания. Я думаю, они собираются убить нас по-другому, — говорила она.

Звук паровых двигателей и маневровых вагонов, доносившийся поблизости, вызвал у взрослых беспокойство. На тот момент, впрочем, нормальное железнодорожное расписание было восстановлено. Эти поезда предназначались не для нас. Жуткая тишина воцарилась на четырех улицах гетто. Весь поток звука, издаваемый пятнадцатью тысячами человек, унесся за горизонт в направлении Треблинки. Шок и коллективная подавленность охватили тех, кто еще дышал.

В последующие дни и недели стало ясно, что эти невинные души никогда не вернутся. Наши охранники не рассказывали нам, конечно, об их судьбе. Мы получали ошметки информации от тех немногих еврейских ремесленников, плотников и маляров, которым разрешалось работать за пределами колючей проволоки в сопровождении полицейских.

То, что мой отец пишет в книге Изкор, очень важно:

«Польский железнодорожник, время от времени встречавший евреев за пределами гетто, рассказывал им, что депортированных евреев сначала отвезли в Малинку (соседний город), а оттуда прямо на уничтожение!

И, когда эти евреи вернулись в гетто и сообщили остальным о том, что им сказал поляк, никто не захотел им верить. Люди предпочли думать, что это была просто шутка какого-то поляка-антисемита. В конце концов, представить себе такие невероятные вещи любому здравомыслящему человеку не представлялось возможным. Да как он мог такое сказать? Как могла прийти в голову такая мысль? Сжигать живых существ?!! Сжигать живьем стариков, женщин и детей? Нет! Нет! Нет! Невозможно!»

Немцы виртуозно вводили всех в заблуждение. Они хотели, чтобы оставшиеся в живых евреи поверили, что депортированные все еще живы. В последние часы перед смертью некоторых заставляли писать письма или открытки родственникам, в которых говорилось, что они счастливы и здоровы, трудятся в каком-нибудь отдаленном уголке Третьего рейха.

Мой отец вспоминал, что до людей в нашем Блоке дошел слух, что женщина, отправленная последним поездом в Треблинку, написала письмо, в котором говорилось, что она работает на ферме в Германии и что ее дети с ней. Никто не мог подтвердить этот слух, но им хотелось в него верить. Надежды, которую он давал, было достаточно, чтобы поддерживать всех нас в состоянии отрицания реальности. Выжившие отказывались верить в последствия резни, которую наблюдали собственными глазами. То, что нацисты намеревались продолжать убивать нас до тех пор, пока еврейская раса полностью не исчезнет с лица земли, находилось за пределами их понимания.