Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Мне не нужно было никаких дальнейших объяснений. С тех пор я никогда не пыталась облюбовать какой-либо другой предмет одежды. Работая вместе с другими выжившими в гетто, моя мать воспитывала во мне идею о том, что я должна научиться довольствоваться минимумом.

Sammlungstelle стал своеобразной чашкой Петри, в которой пустили корни и расцвели моя сильная воля и самодисциплина. Мой юный разум усвоил раз и навсегда, что иметь меньше, чем другие, — это просто факт бытия. В нашей однобокой войне способность ребенка справляться с лишениями была бесценна. В конечном счете она могла решить вопрос между жизнью и смертью.

Однако тот краткий разговор с матерью был не просто уроком о вещах и их принадлежности; она передала мне гораздо более глубокое послание о самом нашем существовании. Каждый час, каждый день немцы уничтожали нашу самооценку и саму нашу сущность. Они стремились деморализовать нас и сломить наш дух. Каждое их действие было направлено на то, чтобы принудить нас к молчаливому согласию, в результате чего мы смирились с навязанным ими определением нас как недочеловеков. Моя мать учила меня, что очень важно почтить память наших умерших. В отсутствие мемориальных камней мы могли бы, по крайней мере, относиться к их имуществу с достоинством и уважением. Она внушала мне, что даже в самые мрачные времена мы не должны терять человечность, чувствительность и чувство собственного достоинства. Моя мать учила меня быть человеком — честным и порядочным. Это был урок о ценностях и принципах, который я запомнила навсегда.

После того случая, даже когда из-под кучи тряпья вынырнула красивая пара красных сапожек, мне удалось устоять. Конечно, мысленно я мгновенно представила себя в них, но я положила ботинки назад, на кучу детской обуви. Я помогала раскладывать одежду. Если я находила юбку, я помещала ее на гору женской одежды. То же самое с обувью и одеждой для мальчиков. Я провела семь месяцев своей жизни в качестве четырехлетнего, но вполне полноценного работника склада. В мирное время я, скорее всего, в этом возрасте посещала бы детский сад. Но что такое мир, я даже не знала, я знала только войну. Я получала начальное образование в самой необычной школе жизни и смерти.

Я не могла не понимать значимости предметов, которые нас окружали. Мы разбирали доказательства ужасного военного преступления. Но следователи так и не пришли. Привлекут ли когда-нибудь виновных к ответственности? Будем ли мы следующими, кого убьют? Все эти вопросы висели в морозном воздухе, пока женщины работали в тишине. Им не всегда удавалось подавить эмоции. Иногда кто-нибудь вскрикивал, когда узнавал одежду, принадлежавшую ее матери или ребенку. Тем не менее, конечно, она продолжала сортировать. Остановиться на миг — равнозначно добровольному самоубийству. Мы оказались в ловушке, и горю нашему некуда было излиться. Эта мука продолжалась в течение семи месяцев.

Некоторое время назад — я не могу точно вспомнить, когда именно, но где-то в пределах последних десяти лет, — я получила по почте чек от правительства Германии в Берлине. Чек был выписан на сумму 2000 долларов, в объяснении значилась компенсация за то время, что я занималась рабским физическим трудом (Zwangsarbeiter). Сумма смехотворная. Оскорбление. В мире нет количества денег, достаточного для компенсации того, что я пережила или увидела в гетто.