Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Оглядываясь назад, я понимаю, что большинство тех, кто находился в Блоке, страдали от «синдрома отсрочки» — состояния, описанного Виктором Франклом, выдающимся еврейским неврологом и психиатром из Вены, в книге «Человек в поисках смысла», написанной после того, как он пережил три года в концентрационных лагерях, включая Освенцим.

Франкл пишет: «Непосредственно перед казнью приговоренный испытывает иллюзию, что его могут помиловать в самую последнюю минуту. Мы тоже цеплялись за остатки надежды и до последнего момента верили, что все будет не так уж плохо».

В книге Изкор мой отец тоже описывает нечто подобное: «…евреи обманывали самих себя, привыкали к своей повседневной рутине, храня в своих сердцах надежду на грядущие лучшие времена».

Для нас с мамой эта ежедневная рутина включала в себя посещение Sammlungstelle, «сортировочного пункта». Бессовестно вводящий в заблуждение эвфемизм для обозначения хранилища всех личных артефактов, фотографий, картин, книг и семейных реликвий целого исчезнувшего сообщества. Здесь содержалось пятнадцать тысяч личных историй, уходящих корнями вглубь веков. Эти галстуки, шляпы, свитера, носки, туфли, костюмы, рубашки и юбки источали стойкий, очень индивидуальный аромат. Работа тех, кто остался, заключалась в том, чтобы классифицировать и сортировать имущество убитых евреев, сваленное волнистыми холмиками на полу заброшенной фабрики, упаковать вещи в ящики и отправить их в Германию. Сначала исчезли тела владельцев этих вещей. Вскоре за ними последовали их вещи. Вскоре стало казаться, что этих людей и их семей никогда не существовало.

Нацисты были одержимы идеей не тратить впустую ни одного полезного клочка. Как мы теперь знаем, даже тела не были неприкосновенны для Третьего рейха. Они не только унижали нас, пока мы дышали, но и бесчеловечно надругались над нашими останками. То, как они избавлялись от еврейских тел, оскверняло все заповеди наших религиозных традиций. Евреи обязаны захоронить тело как можно скорее после момента смерти. Это сострадательное обязательство относится и к казненным преступникам, и к павшим на поле боя, к каждому без исключения человеческому существу. Отказ в погребении — это тяжкое оскорбление. Без сомнения зная об этом, в лагерях уничтожения нацисты оскверняли тела жертв газовых камер — их волосы использовались для набивки матрасов.

Имевшиеся у евреев золотые зубы выдирались и переплавлялись на ювелирные изделия. Хищная немецкая военная машина требовала, чтобы ни один ресурс не был потрачен впустую. К счастью, в «сортировочном пункте» нас заставили обрабатывать вещи, а не человеческие останки.

Пока мы выполняли свои обязанности, немцы, вместо того чтобы охранять нас, грабили пустые дома в бывшем большом гетто. Они крушили стены и потолки в ненасытной охоте за сокровищами, в поисках драгоценностей, золотых монет или других ценностей, спрятанных депортированными. Обыскивая, как они предполагали, пустые дома и квартиры, они находили живых людей, слишком старых, слабых или больных, неспособных передвигаться, или тех, кого просто упустили из виду во время первого рейда. Этих бедных евреев приканчивали на месте, в своих постелях. После очистки от любых предметов, пригодных для утилизации, имущество сжигалось. Все мое нутро переворачивалось, когда я читала повествование моего отца — очевидца событий:

«Разбитые окна придавали домам вид слепых людей с выколотыми глазами. Тишина смерти витала над домами — и в то же время взывала к небесам. Тишина. Тишина и смерть пронизывали воздух, но среди тишины все еще был слышен плач малыша, внезапно вырванного из своей постели. Родительские кровати тоже хранили секреты; они были еще теплыми, подушки — влажными от слез матерей, которые плакали в них, чтобы не усугублять горе и страдания семьи».

Охранники не обязывали меня сопровождать маму на пункт сбора, но я оставалась с ней рядом весь день, каждый день, пока мы вместе разбирали вещи. Я слишком боялась оставаться в нашей комнате одна. Однажды, когда она отделяла одежду для мальчиков от одежды для девочек, один предмет одежды привлек мое внимание.

— Мне нравится этот свитер, — прошептала я маме.

Я говорила тихо, чтобы не привлекать внимания охранников, наблюдавших за нами с оружием наготове. Свитер был белым, украшенным мелким белым и розовым искусственным жемчугом. Мама взяла его у меня из рук, сложила и положила на стол поверх кучи других таких же предметов одежды. Она посмотрела на меня своими пронзительными зелеными глазами и подняла брови. Никаких слов не требовалось. Я знала, что лучше не протестовать. Мама молчала всю дорогу, пока мы не вернулись в нашу комнату в Блоке.

— Тола, тот свитер, который тебе понравился, когда-то принадлежал такой же четырехлетней девочке, как ты. Ее здесь больше нет. И скоро вся эта одежда тоже исчезнет.