Долгая дорога к маме

— Послушай, Александр Юрьевич! Не видел я тебя двадцать лет, но знал, что после нас трудоустроился ты неплохо. Особо не вкалывал, дела своего не открывал. Всегда помогал кому-то. Ответственность нес перед своим хозяином. Подошла пора, ушел на отдых. Махину ты оставил? Так она в советской империи осталась. Военные строители — треть коллектива, еще до приватизации испарились. Из зданий, где конторские помещения были, нас выгнали в первые годы перестройки, так как у них свой хозяин объявился. Производственную базу, на которую потратили столько сил и денег, приватизировало Министерство оборонной промышленности — по их титулу шла стройка и финансировалась за счет их средств. Что осталось: несколько сараев на старой базе, требовавших такие суммы на восстановление, которые можно увидеть только во сне. Остался огромный жилой фонд, пожирающий все свободные и не свободные средства. Государство, объявившее, что этот фонд его собственность, взять в эксплуатацию его не спешило, выпуская различные документы, противоречившие один другому. И, вдобавок ко всему этому, нерадивый коллектив, который быстро понял, что убегать некуда, кругом еще хуже, а здесь как-никак выдается зарплата, правда, техника, изношенная до предела, выходила из строя и ремонтировалась больше, чем работала. Ты же прекрасно знаешь, что таких организаций в главке, как наша, было больше сорока. А что осталось? Могу точно назвать две, наша и вторая, что к Газпрому пристроилась. И что это ты вдруг о долгах вспомнил? А где ты был, когда бандиты нас прибрать к рукам хотели? Скажешь, не знал? Знал, но даже палец о палец не ударил, чтобы помочь. Радовался, что без тебя все наперекосяк идет. О бизнесе говоришь. Разве не известно тебе, какой в России бизнес? При наших законах, которые принимаются утром, к обеду уже вносятся поправки и со всеми изменениями утверждаются вечером, невозможен никакой бизнес. Главная цель в нашей стране не помочь бизнесу, а найти нарушения и оштрафовать. Как воронье налетают и выдирают все живое. Какой бизнес, какое развитие? День прожил, будь счастлив, что до смерти не заклевали. Ностальгии о советском у меня нет. Единственное преимущество того времени: один судья был — обком партии, как сказал, так и будет. А сейчас полная «демократия». Каждая проверяющая инспекция свой вершит суд.

— Миша, а чего ты разошелся? Нет, так и нет, что меня учить и попрекать. Я свое отслужил. Думал, что «с худой овцы хоть шерсти клок».

— Выходит, худая овца — это я.

— Да это я так, к слову.

— Не дело, Александр Юрьевич, через двадцать лет так встречаться.

— Конечно, не дело. Но я и через двадцать лет не забыл того дня, когда ты меня выкинул с работы.

— До сих пор считаешь, что сделал это я?

— Считаю.

— Бог тебе судья. Прощай, Александр Юрьевич.

— Гонишь?

— Нет, просто считаю, что разговора у нас не получилось и не получится.

Хлопнула створка окна, на улице поднялся ветер, пошел дождь, превратившийся в ливень.

Он прикрыл окно и смотрел на завесу воды, которая неслась с небес, подобно водопаду, катилась струйками по стеклу, прыгала по асфальту, а по лужам уже плыли пузыри. Вот так и жизнь летит, подумал он.

Часть третьяОчерки

Марсово поле

Когда идешь по Троицкому мосту на север, на площади тебя встречает Александр Васильевич Суворов, великолепный памятник в виде римского бога войны Марса, созданный скульптором Козловским. А за памятником открывается низкий партерный сад, расчерченный дорожками, с вечным огнем в центре. В начале июня сад благоухает бесчисленными кустами белой, розовой и темно-фиолетовой сирени. Это Марсово поле. Справа от него находятся строгие классические здания казарм Павловского полка, слева — неоднократно воспетый в стихах Летний сад. А замыкает поле другой сад, Михайловский, с ажурной пристанью Росси на берегу Мойки. Это один из замечательных ансамблей в нашем городе.

Марсово поле ведет свое начало с восемнадцатого века. После победы над Полтавой в 1709 году в строящийся Петербург перебрались из Москвы все правительственные учреждения, полным ходом шло строительство дворцов и усадеб знати, и главной усадьбы — царской, на месте нынешнего Летнего и Михайловского садов. Болото по соседству с царскими угодьями благоустроили: осушили, вырубили лес и превратили в обширный луг, где устраивали смотры войск, праздновали Петровы победы над врагом, которые заканчивались народными гуляниями и фейерверками — «потешными огнями». Так что первое название Марсова поля — Потешное поле. А уж после смерти Петра его начали превращать в сад и называли Царициным лугом. Луг, однако, с конца восемнадцатого века превратился в площадь для парадов, муштры и экзекуций. А затем здесь был установлен памятник-обелиск в честь военных заслуг полководца П.А. Румянцева (теперь он находится в садике рядом с Академией художеств) и памятник А. В. Суворову, а также построены казармы Павловского гвардейского полка. Так что с начала девятнадцатого века Царицин луг снова переименовали. Он стал Марсовым полем, и бессмертный Пушкин написал о нем: