Дом Цепей

Л'орик заговорил, не поднимая головы: — Дымка. Пальцыног. Колотун. Штырь. Сержант Дергунчик. Лейтенант Хватка… Капитан Паран.

Раздался глухой стук — голова Ша'ик ударилась о спинку трона. Лицо ее лишилось всякого цвета, вот всё, что различили слабые глаза Геборика. Он понимал, однако, что на ее лице должно читаться потрясение. Он тоже ощутил шок, но лишь шок узнавания — ничего подобного тому, что терзает сейчас молодую женщину на троне.

Л'орик беззаботно продолжал: — Быстрый Бен сделался Верховным Магом. Есть слухи, что выживших Сжигателей по садку переправили в Даруджистан, хотя мой шпион не уверен. Вискиджек и павшие Сжигатели… помещены… в Отродье Луны, которое — боги подлые! Покинуто. Сын Тьмы бросил Отродье! — Казалось, он содрогается. Маг поднял голову и заморгал, медленно озираясь. Быстрый нервный вздох. — Вискиджек убит одним из командиров Бруда. Похоже, союз запятнала измена.

— Разумеется, — ощерился Дом.

— Не сбрасывайте со счетов Быстрого Бена, — сказал Камист Рело. Его руки беспрестанно шевелились, хотя и были сложены на животе. — Тайскренн пошлет его к Таворе? Что оставшиеся три тысячи Войска Однорукого? Даже если Даджек не возглавит их…

— Они сломлены духом, — сказал Л'орик. — Именно колеблющиеся отыскали меня.

— Но где Калам Мекхар? — прошипел Камист, непроизвольно оглянувшись. Затем он снова устремил взор на собственную тень.

— Калам Мекхар ничто без Быстрого Бена, — рявкнул Корболо Дом. — Полнейшее ничто теперь, когда умер его любимый Вискиджек.

Камист повернулся к приятелю. — А что, если Быстрый Бен воссоединится с проклятым ассасином? Что тогда?

Напан пожал плечами: — Не мы убили Вискиджека. Их умы будут заняты местью тому убийце, из помощников Бруда. Не бойся того, что может вообще не случиться, старый друг.

Ша'ик воскликнула, заставив всех вздрогнуть: — Все вон, кроме Геборика! Быстро!

Удивленные взоры. Все встали.

Фелисин Младшая замешкалась. — Мать?

— Ты тоже, дитя. Вон.

Л'орик сказал: — Осталось обсудить новый Дом и всё его значение, Избранная…

— Завтра ночью. Мы завтра возобновим дискуссию. Вон!

Вскоре Геборик остался наедине с Ша'ик. Она долго молча смотрела себе под ноги; потом резко встала и сошла с помоста. Упала на колени перед Гебориком, так близко, что он сумел сфокусировать взгляд. Ее лицо было залито слезами.

— Мой брат жив! — всхлипнула она.

Пораженный Геборик молчал.

Она плакала долго, очень долго, а они крепко прижимал ее к себе, не шевелясь, так уверенно, как только мог. И раз за разом перед взором души представало видение павшего по его вине бога. Он безжалостно изгонял образ. Дитя в его руках — она снова стала ребенком — плакало, но от муки спасения. Она больше не одинока, не только проклятая сестра разделяет с ней одну кровь.

И пока что — пока он откликается на чужую нужду — собственное его горе может подождать.

Глава 8

Среди неподготовленных новобранцев Четырнадцатой Армии добрая половина происходила с Квон Тали, самого центра Империи. Юные идеалисты, они ступили на пропитанную кровью почву, пошли по следу жертвоприношения, учиненного над их матерями и отцами, бабками и дедами. Таков ужас войны: в каждом поколении невинные обречены испытать кошмары.

Мятеж Ша'ик: иллюзия победы, Имригин Таллобант

Адъюнкт Тавора одиноко встала перед фронтом четырех тысяч беспокойно двигавшихся, перекрикивавшихся солдат; офицеры ревели и вопили в толпе, голоса их стали хриплыми от отчаяния. Пики колыхались, наконечники ослепительно вспыхивали над пыльным плацем, словно стая вспугнутых стальных птиц. Солнце изливало на головы яростный жар.

Кулак Гамет стоял в двадцати шагах позади нее и глядел на Тавору со слезами на глазах. Порывистый ветер понес прямо на Адъюнкта тучу пыли. Миг — и она почти пропала. Однако спина ее не пошевелилась, руки в перчатках были прижаты к бокам.

Ни один командир не мог бы быть более одиноким, чем она. Одиноким и беспомощным.

«Хуже того. Это мой легион, Восьмой. Первый на смотру. Сбереги нас Беру!»

Однако она приказала ему оставаться на месте, вероятно, чтобы избавить от позора — ведь он попытался бы лично навести порядок в строю. Она приняла позор на себя. И Гамет рыдал по ней, не умея скрыть стыд и горечь.