Дорогая мамочка. Война во Вьетнаме глазами снайпера

— Это печально, Уард. У тебя хороший послужной список и Корпусу нужны такие люди как ты. Хорошо, я поставлю тебя на самый ранний отъезд, и через неделю ты выйдешь на гражданку. Но если ты изменишь свое мнение, предложение остается в силе. Чтобы ты ни делал, я желаю тебе всего наилучшего.

— Благодарю вас, сэр.

Я оставил палатку капитана Миллза с огромным чувством потери. Я по-прежнему чувствовал себя обязанным по отношению к Корпусу, но когда сказал, что опустошен, я не лукавил. Продираясь через препятствия, которые могли бы остановить других, я видел конец своего срока службы, и чтобы пройти этот путь, мне пришлось отдать все, что у меня было. Находясь в джунглях, я получил ранение в колено, и позже, уже в госпитале в Вирджинии, мне потребуется еще одна операция. Я не потерял своего напарника погибшим и ни разу не убил не того человека. Я установил моральные принципы для ночных операций, проводимых вместе с 5-м полком, и прошел проверку строгими требованиями программы помощи гражданскому населению. Но прежде всего, я встретил и служил вместе с людьми, которые оказали на меня огромное влияние на всю оставшуюся жизнь. Я мог уходить со службы с гордостью.

Однако Корпус по-прежнему оставался у меня в крови. «Однажды морпех, — всегда морпех», и этого уже никто и никогда не сможет отнять у меня. И я попрощался с Корпусом именно в тот день, а не спустя несколько дней в Калифорнии.

Я вычистил оружие и отправился в палатку к ганни, чтобы получить итоговый отчет по подтвержденным уничтожениям за предыдущий день. Я перестал указывать своих подтвержденных с тех пор, как был назначен командиром второго отделения, поэтому в своем итоговом килл-листе вывел окончательную цифру «63», но в этот раз все было по-иному — это был мой способ проститься со взводом. Я посмотрел на общий счет, кратко отметив то, как он вырос и как он будет расти после того, как я уеду, вплоть до того дня, когда эта группа достойных парней навсегда покинет Вьетнам.

Я не стал заморачиваться с обедом, а просто делал последние приготовления к отъезду. Дважды проверил все свои служебные документы и доску-планшет, чтобы удостовериться, что все они обновлены и содержат точную информацию — сержант Эйрс должен был занять мою должность без всяких зависших проблем и «хвостов».

Когда все было завершено, я упаковал пару личных вещей, которые были у меня, и пошел попрощаться — с тремя снайперами и ганни Бергером, находившимися на тот момент на базе, это не заняло много времени.

Потом я в последний раз прошел весь путь до посадочной площадки, куда приземлились два «Чинука», чьей единственной задачей в тот день было отвезти в Дананг людей, заменившихся домой.

Когда мы сели на борт, прошел слух, что пилоты собрались сделать наш последний вылет на вертолете запоминающимся, и они, черт побери, сделали это.

У меня не возникло ни малейших сомнений в мастерстве пилота, но когда они спустились вниз и стали лететь на огромной скорости, едва не касаясь дамб на рисовых полях, мой желудок стал подкатываться к горлу. Вдруг наш вертолет приподнялся, и под нами в противоположные стороны заскользили другие «птички», едва не касаясь своими винтами. Они стали раскачиваться из стороны в сторону и делали маневры, которые могли бы порадовать толпу во время авиационного шоу, но парни не хотели гонять, а только желали добраться в Дананг живыми. Когда мы приземлились, я вздохнул с облегчением.

Работа с нами в Дананге больше напоминала процедуру, которую должен пройти человек, если он заражен, и я полагаю, что многие из нас таковыми и являлись. Моя гордость была несколько уязвлена, когда у меня забрали мои ботинки и боевую униформу для джунглей и взамен выдали новые. После медицинского обследования последовал неофициальный трехдневный карантин.

Утром девятого, я был одет в свежую накрахмаленную униформу и был готов к осмотру. После прохождения проверки, я прошел через такую же проверку собаками, которую проходил перед убытием в отпуск.

Я ступил на асфальт, и вот она, моя птица свободы. Не просто какая-нибудь, а моя собственная. Когда мы выруливали на взлетную полосу и начали наш разбег, стояла полная тишина, но в тот момент, когда колеса оторвались от земли, салон разорвали крики радости, потрясшие даже стекла иллюминаторов, к которым присоединились стюардессы.

Посадка на Окинаве означала еще трое суток оформления документов, медицинских обследований, осмотра у дантиста, получения и подгонки парадной униформы. Я был недоволен тем, что какому-то гражданскому шпаку пришлось отдать целую коробку шоколада «Hershey» за то, что он пришил мои капральские шевроны, чтобы я мог пройти окончательную проверку в Калифорнии. Во Вьетнаме любая мама-сан пришивала такие шевроны за коробку рациона «C».

На Окинаве мало что поменялось. Свое свободное время я проводил в сержантском клубе, накачиваясь сингапурским слингом, играя на игровых автоматах, наблюдая за взлетающими B-52, и отмалчиваясь на вопросы о войне от людей, отправляющихся во Вьетнам.