Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Отец был сложным человеком, с трудным и противоречивым характером. Как положительный магнитный полюс существует лишь при наличии полюса отрицательного, так сразу же при воспоминаниях об отце всплывают в моей памяти и диаметрально противоположные картины, говорящие о его вспыльчивости и резкости. Так, например, было в Соединённых Штатах – уже точно не помню, то ли в Нью-Йорке, то ли в Чикаго. В отель, где мы жили, пришли представители «Кто есть кто?» Есть такая толстенная книга, где даются краткие сведения о знаменитостях и в которую пролезают такие нувориши, выскочки. Люди из редакции долго звонили и стучали, но отец был в плохом настроении и никого не хотел впускать. Но, так как они не унимались, он наконец открыл дверь и, узнав, в чём дело, окончательно вышел из себя и буквально спустил с лестницы двух здоровенных молодчиков. Так они ни с чем и ушли и больше никогда не возвращались.

Другая запомнившаяся мне история произошла в Париже, в нашем доме на авеню д’Эйло. Её героем оказался продавец самопишущих ручек «Ватерман», а пострадавшей стороной – мать. История произошла на моих глазах и врезалась в память, между прочим, ещё из-за очень красивого оранжевого цвета ручек. Отец брал у продавца ручки, пробовал ими писать, но, наверное, перья были не по нему, и он, сделав каждой лишь несколько штрихов, одну за другой бросал ручки в стену, как на ярмарках бросают в цель стрелы. Ручки, конечно, разбивались, а стена украшалась кляксами. Наконец какую-то из них он всё же выбрал. Само собой, он не знал, что матери пришлось заплатить чуть ли не за 16 ручек, не говоря уже о разукрашенной стене! Но что было поделать? Такой уж у него был характер.

Когда у него случались неприятности, он хмурился, ходил туча тучей и непременно дулся, всё равно на кого – лишь бы была точка приложения его дурному настроению. Главное же, почти всегда он дулся по совершенно ничтожным причинам, которые на следующий же день забывал, а иногда и безо всяких причин, как говорят, просто потому, что встал с левой ноги.

Он обожал мать и был очень ревнив. Может быть, дурное настроение вызывалось ревностью, причины которой, как у всякого излишне ревнивого человека, крылись в его собственном воображении. Воображение же у него было воистину гениальным – разве иначе он мог бы с такой лёгкостью перевоплощаться в каждой новой роли? Думаю, что часто он сам не знал, «какая муха его укусила», и сам себя настраивал на минор из-за какой-нибудь настолько ничтожной причины, что стыдился кому-нибудь в ней признаться. Когда в таком настроении он садился за стол, мы уже знали, что он непременно к чему-нибудь придерётся: масло объявит прогорклым, когда оно наисвежайшее, найдёт суп холодным, когда к нему нельзя притронуться, хлеб – чёрствым, когда он мягкий и т. д. Когда же были настоящие причины и настроение по-настоящему плохим, тогда нужно было ожидать неистовую грозу с громом и молнией. Тогда он начинал крепко ругаться и, если нас – детей – не было, поминать всю родню по восходящей линии. При нас же его лексикон ограничивался «скотиной» и в крайнем случае «сволочью».

Вот ещё несколько штрихов к его портрету. Нам, дочерям, он не позволял мазаться, разве чуть-чуть подводить брови. А на лице – чтобы не было никаких красок и помад. Даже невинный губной тюбик поджигал его, как пороховую бочку, и чего он только нам не наговаривал, словно мы были виновницами стихийного бедствия.

Но самое главное – это его как бы «моментальный» характер. Он вспыхивал моментально, в большинстве случаев даже не разобравшись в том, что произошло. Так, например, случилось при мне в Нью-Йорке в отеле «Ансония» не то в 1925, не то в 1926 году. В то время «Ансония» был очень хорошим пятнадцатиэтажным отелем и находился на Бродвее на самой окраине Гарлема. Мы там жили по возвращении из Австралии. Отцу что-то понадобилось взять в шкафу, который стоял у окна возле стенки. Он начал открывать шкаф, а шкаф не открывался. Отец был в плохом настроении и принялся изо всей силы трясти шкаф и бить по нему кулаками. Но шкаф упрямился и не поддавался. Тогда отец, уже не помня себя, повернулся к шкафу спиной и, по-шаляпински, изо всей силы лягнул его ногой. Стекло вылетело, с потолка посыпалась штукатурка, а шкаф наполовину вошёл в стену! Кажется, даже вышел на улицу – совсем как в фильме Чаплина. Шкаф, конечно, открылся, вернее, проломился, и отец достал всё, что ему было нужно, и успокоился. Но матери пришлось платить за шкаф, и за стенку, и за часть обсыпавшегося потолка.

А вот другой штрих к его характеристике, к тому, как часто менялось его настроение с плохого на хорошее, если только с ним умели разговаривать. Это уже из его отношений с нами, с дочерьми. Он не только следил за тем, чтобы мы не слишком «помогали природе» красками и кремами, но хотел, чтобы мы отличались самыми изысканными манерами. Запомнившийся мне случай произошёл, кажется, в Каркассоне. Мы сидели в кафе, что-то пили, и с нами была Марфа, которой тогда было лет шестнадцать-семнадцать. Она о чём-то оживлённо рассказывала и столь же оживлённо жестикулировала. Отцу жестикулирование не понравилось, и он начал довольно строго объяснять ей, что «разговаривать руками», да ещё молодой барышне, нехорошо и некрасиво, что это признак плохого воспитания. Для вразумительности нравоучения он стал передразнивать Марфу и сам жестикулировать и во все стороны размахивать руками. Выходило, действительно, не очень эстетично. Но, войдя в роль, он не заметил проходящего мимо официанта с подносом, на котором стояло чуть ли не тридцать стаканов и, конечно, угодил рукой в поднос. Угодил по-царски – стаканы торжественно рухнули на пол. Все замерли – что будет дальше? Не смутилась одна только Марфа, она была мудрой «вятской мужичкой» и знала отца не хуже матери. Она спокойно на него посмотрела и так же спокойно заявила: «Ну, вот, отец, и прекрасно. Так дальше и рассказывай. Так дальше и поучай!» Отец сильно смутился, как провинившийся мальчик, замолчал и больше уже не поучал. Марфа же, как ни в чём не бывало, начала какой-то разговор. Пришлось ли платить за стаканы, как за ручки и стену, не знаю. Кажется, нет.

Марфа вообще была настоящий уникум. Это моя старшая настоящая сестра. Большинство остальных – полусёстры: или дочери отца от его первой жены, или матери – от её первого брака. Тогда как Марфа – она наша, настоящая. Как и в моём случае, отец непременно хотел иметь мальчика, но получилась девочка и первые годы росла настоящим вундеркиндом: ей не было и двух с половиной лет, когда она совершенно свободно, почти как взрослая, говорила. Никакого блеяния вроде «бе-бе-бе» или сюсюкания – «сю-сю-сю» от неё уже нельзя было услышать. Но двухлетний ребёнок всегда будет двухлетним ребёнком, и кто его не знает, будет разговаривать с ним, как с двухлетним. И вот как-то – рассказывала мать – пришли к ней в гости две очень милые дамы – кто именно, я уже позабыла, помню только мамин рассказ. Одна из них, в большой широкополой шляпе, сидит в кресле, и возле неё копошится Марфушка, голубоглазая, курносая, курчавая блондинка. Мать представляет её даме и говорит: «Вот моя дочурка, Марфа», а дама, повернувшись к сестре, подзывает её к себе и присюсюкивает: «Ну, Марфусенька, моя милая, моя тю-тю-тюленька! Ой, какая же ты ду-ду-душенька!» Марфа перестала играть и, повернувшись к матери, с пресерьёзным видом отвечает: «Сама сидит под большой шляпой и ничего не понимает!» и, обратившись к даме: «Говори просто!» Словом, вышел настоящий конфуз.

А вот другой мамин рассказ. Это было в Петербурге, и у нас был какой-то большой приём. Приходят гости – и что же они видят? Наверху носится маленькая девочка и время от времени во всё горло кричит: «Что за безобразие – ни нянек, ни горшков!» Это опять была Марфа, ей было около трёх лет! Когда же её крестили, – а почему-то её крестили поздно, ей шёл уже четвёртый год – она вдруг начала допрашивать священника: «Дедушка, дедушка, что это ты там бормочешь себе в бороду?» Старик остолбенел: «Молчать!» Но Марфа не смутилась и, вместо того чтобы замолчать, стала священнику подпевать. Он произносит нараспев слова молитвы, а она ему подпевает. «Замолчи же, наконец», – шепчут ей, а она ноль внимания и продолжает тоненьким голоском: «Господи, поми-и-и-луй…» Так все крестины и пропела.

Раз уж речь пошла о сёстрах, скажу несколько слов о Марине. Марина – та совсем другая: настоящий Дон Кихот. Но здесь не без мистики. Когда мать ожидала Марину, Массне специально для отца писал оперу «Дон Кихот», считая, что никто, кроме Шаляпина, не сможет с такой похожестью и с таким совершенством исполнить роль благородного рыцаря. И вот Марина, как только начала немного соображать, – в четыре или пять лет – была образцом мечтательной романтической натуры, женским воплощением Дон Кихота. Уже тогда она влюбилась в Италию, наверное, спутав её с Испанией и, конечно, не зная, где она находится, эта её дон-кихотова Италия, на севере или на юге. По всей вероятности, она слышала рассказы о Дон Кихоте и о его подвигах, затем где-нибудь видела картинки Италии, соединила их вместе и влюбилась. Во всяком случае, влюблённость оказалась не кратковременным флиртом, а настоящей большой любовью, так как она в конце концов в Италию удрала и там нашла своё счастье: вторую романтическую душу, вышла замуж и до сих пор там живёт. Если для Марфы дважды два – четыре, то для Марины дважды два – Италия.