Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Сегодня поговорим только о моей матери. Потому что, не зная матери и её характера, нельзя понять и моего отца. Они жили исключительно дружно, и не было в мире человека, который бы так хорошо понимал отца, как понимала его мать. Она знала его малейшие привычки, чувствовала все оттенки его настроения, угадывала его желания, предупреждала шквалы и бури. И это особенно чувствовалось дома, где она была посредником между ним и остальной семьёй, между ним и прислугой, между ним и гостями и так далее, и так далее. И вовсе не потому, что она во всём ему подчинялась и исполняла все его капризы, было скорее наоборот: отец подчинялся матери и старался её не раздражать и ей не прекословить. Я очень хорошо её помню и знаю, каким она была замечательным существом. Помню её с самого детского детства, когда меня ещё возили в коляске, а я всё кричала: «Мамуля! Мамуля!», когда меня куда-нибудь от нее увозили… Я вообще редко видела родителей, а когда видела – ревела в три ручья, и мать меня нежно утешала и уверяла, что ей нужно уйти, но через полчаса она непременно вернётся и больше уже не уйдёт, будет сидеть со мной, и всё пойдёт хорошо. Но она редко возвращалась скоро, иногда проходили целые часы, иногда дни, бывали даже недели и месяцы, когда ей приходилось сопровождать отца в его вечных путешествиях. Я отчаянно страдала и, в сущности, прострадала всю мою жизнь, прожитую с родителями.

Вспоминая теперь мать, думаю, что она принадлежала к тем типам женщин, которые прежде всего жёны, а уж потом матери. Это вовсе не значит, что она была плохой матерью – матерью она была замечательной, но, как я уже сказала, – она прежде всего была женой своего мужа, моего отца, и лишь затем матерью своих многочисленных детей. Но иначе и не могло быть: такому человеку, каким был Шаляпин, нужна была женщина, которая могла бы отдавать ему всё своё время. Жить один он не мог, ему нужна была опора, и такой опорой была моя мать. Помню, как однажды он уехал петь, кажется, в Софию, и всего на два дня. У матери были какие-то дела в Париже, и она осталась с нами. Но в первый же день он уже звонил: «Маша, приезжай! Не могу без тебя». И он действительно не мог: с утра ходил мрачный, контакты и разговоры не удавались, ни деловые, ни дружеские. Всё должна была устраивать и улаживать мать. И здесь её роль была по-настоящему трудной. И так продолжалось всю жизнь, всю его и её жизнь. И продолжалось только потому, что она была с ним счастлива, как и он был счастлив с нею. Иначе и их брак, и наша семья давно бы распались.

Они-то были счастливы, но мы, дети, не подозревавшие всей сложности человеческих отношений, мы ведь тоже хотели иметь около нас нашу мать и горько переживали разлуки. Когда она бывала дома, она приходила по вечерам в мою комнату, чтобы поцеловать меня перед сном. За нею следовали все члены семьи. Такой уж установился ритуал. Но уже с пяти лет меня безумно тревожило – сколько у неё может быть денег, хватит ли у неё денег на нашу жизнь, на всех нас? Я её не отпускала и спрашивала: «Ты богатая? Сколько у тебя денег?» Она что-то бормотала, но я требовала точного ответа: «Скажи, сколько у тебя денег?», хотя ровно ничего не понимала в деньгах, да и считать-то ещё не умела. «Ну скажи – миллион франков? Два миллиона? Три?» Мать улыбалась и неизменно отвечала: «Успокойся, не меньше миллиона».