Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Закончив допрос финансовый, я приступала к не менее деликатному: «А сколько тебе лет? Ответь непременно – сколько тебе лет. Я не хочу, чтобы ты стала старой и умерла». Она неизменно отвечала: «Сорок с хвостиком». И так было всегда: всегда оставался неизменный хвостик.

Теперь расскажу, как мамуля стреляла в потолок и чуть не застрелила Анну Ивановну, нашу Аннулю, которая, по моим догадкам, всю жизнь была влюблена в моего отца. Влюблена покорно и безмолвно, не только ничего не показывая другим, но, наверное, не признаваясь и самой себе. Поэтому-то я и думаю, что она, старая дева, всё время оставалась с нами и превратилась, как я уже говорила, в нашу собственность, в предмет нашего домашнего обихода. Зато феерически, демонстративно и уже напоказ она была влюблена в Рудольфо Валентино. Её комната была завешана его фотографиями, на её столике лежали журналы с воспроизведением его фильмов и рассказами о его похождениях. Но эта явная любовь не мешала той, тайной, и не соперничала с ней: в бедном сердце старой девы нежности хватало и для Шаляпина, и для Рудольфо Валентино. Старое же сердце тоже никому не мешало. Не мешало оно и мамуле, хотя она была очень ревнива, но здесь она понимала, что Аннулина влюблённость в отца лежала в такой плоскости, что ревность неуместна. Что, в сущности, нужно было ревновать? Но вот случилось так, что единственный выстрел, сделанный матерью за всю её жизнь, был сделан в присутствии Аннули, и чудо, что не в Аннулю. Вышло это так. Был у матери револьвер, наверное, подаренный ей по какому-то случаю отцом. Сидела она однажды вдвоём с Аннулей в своей комнате, почему-то вынула револьвер, повертела его в руках и вдруг говорит: «Видите, Анна Ивановна, это у меня револьвер, и я, например, могу его взять и застрелить вас». Аннуля не смутилась и деловито ответила: «В меня лучше не надо. А если уж вам так хочется, то попробуйте в потолок». Мать рассмеялась: «Да он же не заряжен. Так не всё ли равно – в вас или в потолок?» – «Нет, всё же лучше в потолок». Не правда ли, – премилый разговор? «В потолок, так в потолок», – рассмеялась мать, подняла револьвер, сделала вид, что целится, нажала курок и… Бах!!! Револьвер-то оказался заряженным! Мамуля потом рассказывала, что в жизни она так не пугалась, как в этот день. Подумать только – ведь она могла застрелить Аннулю! Колени словно развинтились, и она почти без чувств упала на диван, а ведь была исключительно сильной женщиной. Бедная Анна Ивановна не знала, как её утешить. Само собой разумеется, что о выстреле она никогда не рассказывала отцу, тот бы такое устроил, что и выстрел бы побледнел. А шум от него был такой, что мы, дрожа, заперлись в своих комнатах. История, конечно, глупая, но с помощью Фрейда и психоанализа, может быть, можно было бы докопаться до её первоисточника – подсознательной ревности. Ведь сказала же мать Аннуле: «Вот, могу вас застрелить!» Ни с того ни с сего так не говорят даже незнакомому человеку.

Ревность! Я сама была её свидетельницей и жертвой с самого раннего детства. Отец ревновал меня к матери, и ревновал напоказ, не стесняясь. Когда я была маленькой, я его очень боялась – он был такой большой и такой шумный – и, убегая от него, пряталась у матери. Он пугал меня не только своим неровным характером, но ещё и потому, что совершенно не умел обращаться с детьми. Он их не знал и не понимал. Он меня очень любил, но в то же время считал своей собственностью, игрушкой своих прихотей.

«Сегодня мне захотелось поиграть с дочкой, значит, и дочка должна хотеть играть со мной! Завтра мне расхотелось играть, значит, должно расхотеться и дочке, значит, молчи, убирайся к чёрту!» Всё, как он хочет, как ему нравится, а как хочу я и как нравится мне – его совершенно не интересовало. Я этого не понимала и спасалась у матери. Помню, мне было года два, он начал звать меня к себе, а я, испугавшись его голоса, убежала к матери и спряталась под её юбкой. Он уже был настолько в плохом настроении, что произошла настоящая сцена ревности, и отец, окончательно разозлившись, встал и уехал в Лондон, предварительно накричав на всех, кто находился в доме. Видите ли, все отбирали у него дочь! Все были виноваты в том, что он вёл себя по отношению ко мне так, что я его боялась. Но один раз ревность перешла в настоящее бешенство и могла закончиться трагедией. Об этом случае мне рассказала моя старшая полусестра Стелла. Дело происходило на французском курорте Ля Боль. Мы – отец, Стелла и я – шли вечером по пляжу. Мне было что-то около двух лет, и я шла между отцом и Стеллой, которая вела меня за руку. Отец для чего-то позвал меня к себе, а я со страха ещё больше прижалась к сестре. И вот он вошёл в ярость и замахнулся на меня. Он, наверное, меня бы ударил, если бы Стелла не встала между нами и не закричала: «С ума сошёл! Бей лучше меня, а не двухлетнего ребёнка. Трус! Большой трус!» Отец как-то сразу замолчал, словно его окатили ушатом воды, и потом, в этот же вечер, пошёл топиться. К счастью, был большой отлив, океан ушёл километра за два, и он даже не дошёл до воды. Бедная мамуля и Лиза бегали за ним и кричали: «Федя, не топись! Федя, не топись!»

Он, конечно, не утопился. Но на следующий день рано утром, никого не предупредив, уехал на два дня в Лондон. Отец меня любил как собственность, как вещь. Он хотел, чтобы я вечно была при нём, хотел, чтобы я училась играть на рояле и стала его аккомпаниаторшей, чтобы я никогда не выходила замуж и всюду следовала за ним, как его тень. Чтобы у меня не было никакой личной жизни. В результате я возненавидела рояль и, кроме «Собачьего вальса» и двух-трёх цыганских романсов, ничего сыграть не могу. Он хотел, чтобы я во всём походила на него, имела бы его привычки и вкусы, любила бы то, что любит он. Отец, например, обожал цирк, больше всех театров, всех вообще зрелищ. Это, наверное, шло из Казани, там он впервые увидел цирк, и тот навсегда остался его любовью, первой любовью. И вот, как-то в Нью-Йорке, когда мне было лет пять, он потащил меня с собою в цирк. Всё было хорошо до тех пор, пока клоуны не начали стрелять. Я так испугалась стрельбы, что меня начало тошнить. Я закрыла лицо руками, отвернулась и больше не хотела смотреть. Когда после клоунов на арену выбежали маленькие пони, меня с трудом уговорили повернуться и открыть глаза. Но я продолжала дрожать.