Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

В Америке случилось совершенно обратное. Отец пел Дона Базилио и подчёркнуто щеголял торчащим из кармана грязным носовым платком. Кажется, даже для большей убедительности несколько раз вытягивал его из кармана и делал вид, что сморкается. На следующий день во всех газетах: «Неужто Шаляпин не имеет возможности хоть для сцены иметь чистый носовой платок?» А один очень в то время известный театральный критик даже писал: «Спектакль был больше, чем замечательным, и Шаляпин превзошёл самого себя. Но как же он не обзавёлся чистым носовым платком? Какое неуважение к публике! Разве она не достойна чистого носового платка?» Читая рецензию, отец даже не возмущался: «Бездарные лошади! Шаляпин может купить чистый платок, а вот Дон Базилио наверно не мог!»

Как-то в Ля Боле – мне, наверное, было года три, – надевая на меня туфли, няня заметила, что они мне вроде бы жмут. Она взяла туфлю, дала её мне и сказала: «Пойди к папе и скажи, что ножка выросла». Конечно, сразу же купили другие, а эту, ставшую мне маленькой, отец взял себе и никогда с ней не расставался. Она превратилась для него во что-то вроде амулета. Сплющенной, он носил её в бумажнике. И вот однажды в Нью-Йорке туфелька пропала, осталась в бумажнике, каким-то образом забытом в такси. Что было! Опять: «Без туфельки не буду петь! Поступайте, как хотите! Без туфельки во время концерта непременно что-нибудь случится!» Слава Богу, поднявший всех на ноги Юрок – импресарио – туфельку как-то достал и концерт состоялся.

Для меня отец был как бы двумя разными личностями: на сцене одной, в жизни другой. Когда я смотрела «Бориса Годунова» – существовал Борис Годунов, а не мой отец, Фёдор Иванович Шаляпин. Я ни на минуту не задумывалась над тем, что происходит игра и что играет, создаёт её мой отец. Когда умирал царь Борис или Дон Кихот, я горько плакала. И жалко мне было не отца, а царя Бориса и рыцаря Дон Кихота. Если бы даже случилось, что на сцене кто-нибудь из них по-настоящему умер, я не знаю – пришла бы мне сразу мысль, что ведь, в сущности, умер отец?

И в этом-то и состояло его искусство. Потому что для него, для Шаляпина, не существовало ни смешений, ни перевоплощений. Они существовали для публики; но для того, чтобы публика поверила в реальность Бориса Годунова или Дон Кихота, он, Шаляпин, всегда должен был быть начеку, контролировать свой малейший жест, каждое движение, всегда оставаться Шаляпиным и никогда не забывать, что он только играет роль. А роль – это его выдумка, реальность же – он, играющий роль. Таковым было его искусство. Сколько раз я слышала, как он учил актёров: «Если хотите стать хорошими актёрами, ради всех святых, не переживайте свою роль!» Часто пишут: «Ах, как он замечательно играет, как он глубоко переживает свою роль!» Всё это вздор, и дело обстоит как раз наоборот: если актёр действительно хорошо играет, это значит, что он хорошо понимает роль, контролирует свои движения, не забывается. Не переживает. Никогда не следует переживать, могут случиться настоящие катастрофы: начнёшь рыдать – платка нет, да и грим может потечь. Будешь изображать насморк – потечёт нос, а платка опять нет, сморкаться не во что, во рту будет полно соплей, и петь нельзя… И так далее, и так далее. А что случится, если, изображая дуэль на шпагах, войдёшь в раж? Можно по-настоящему партнёра убить или ранить! Кстати, так однажды случилось с отцом. Он рассказывал, как ещё в России, в одной из таких сцен, его партнёр так «вошёл в роль», так её переживал, что по-настоящему пырнул его шпагой.