Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

О театральных нравах отца слишком много писали и ещё больше рассказывали. Вокруг его отношений к артистам, хористам, музыкантам и другим театральным деятелям сложились целые легенды. В них много правды, но и столько же фантазии: каждый рассказывал на свой лад, нажимая на те из педалей, которые казались ему наиболее выразительными. Расскажу несколько эпизодов и я, из того, что видела сама, и из того, что рассказывали мамуля и сёстры. Всё же будет из первых рук.

Директором театра в Монте-Карло был некий Рауль Гюнсбург, милый человек и большой приятель отца. В театральном мире он считался важной личностью, хотя внешностью напоминал полишинеля: маленький, круглый и с круглым носом. Он часто у нас завтракал и обедал, и я его очень хорошо знала. С самым серьёзным видом он меня уверял, что он – Калиостро и даже Наполеон. Разумеется, никто об этом не догадывается, но он, Гюнсбург, знает это досконально: в предыдущем воплощении он был Наполеоном, перед этим – Калиостро и ещё раньше – Нострадамусом. И вот однажды, в директорство Гюнсбурга, отец пел в Монте-Карло – точно не помню – то ли «Дон Кихота», то ли «Сальери». На премьере присутствовал проживавший в то время в Монако шведский король-теннисист Густав Пятый. Дирижировал же теперь знаменитый на весь мир, но тогда лишь блестяще начинавший карьеру Фистуляри, двадцати с чем-то-летний молодой человек. Наверное, он очень волновался, тем более что не мог не знать про театральные строгости отца. А тут ещё в придачу – шведский король! Но первый акт прошёл вполне благополучно и должен был бы придать бодрости молодому дирижёру, но случилось как раз наоборот, и во время второго акта Фистуляри вдруг застыл – так, ни с того ни с сего – с дирижёрской палочкой в руке. Словно его мумифицировали! Остановились и музыканты, наверное, решив, что так и полагается, что Фистуляри придумал какой-то новый трюк. А в зале – король, свита, публика и… полнейшая тишина.

Отцу как раз надо было петь соло. Он посмотрел, видит, что ничего не действует, и вдруг, словно так и полагалось, подошёл к оркестру, стал им дирижировать и петь свою арию. Всё сразу оживилось, запело и заиграло, как будто ничего и не произошло. Один лишь Фистуляри продолжал стоять, а отец дирижировал и пел, пока тот не пришёл в себя и не начал управлять оркестром, кстати, совершенно замечательно. Восторгам и аплодисментам не было конца. Когда же спросили короля – как ему понравился спектакль, он ответил, что очень, что ни разу в жизни он «так не забавлялся, как в этот раз». А Гюнсбург за кулисами чуть не умер от разрыва сердца.

В том же Монте-Карло отец как-то пел Сальери. И вот, за несколько минут до выхода на сцену, заметил, что кружева на костюме были не настоящие. Относился же он к театральным костюмам с предельной требовательностью и требовал, чтобы всё было настоящим и никакого эрзаца. И вот ему подсунули фальшивку! Уже начали поднимать занавес, а отец – на своём: «Не выйду в фальшивых кружевах! С фальшивыми кружевами петь нельзя!» За костюмами следил Михаил Шестокрыл-Коваленко: «Фёдор Иванович, публика ждёт, надо выходить». – «Не пойду! Ухожу! Вон отсюда!» Бедный Михаил подбежал к двери и заслонил её своим дрожащим телом: «Не пройдёте! Не пущу!» Во что бы то ни стало надо было заставить отца надеть злополучный костюм. А он расходился всё больше и больше и, наконец, размахнувшись, хотел ударить бедного Михаила. Но тот был маленьким и юрким, успел отскочить, а отец со всего маху угодил в дверь, наверное, сделав себе очень больно, так как тут же пришёл в себя. На шум прибежал Гюнсбург и, увидев, в чём дело, бросился на колени и завопил: «Федя, ради Бога, пой!» И валялся в ногах до тех пор, пока отец не пошёл петь. Так окончился «кружевной» скандал. Отец арию спел, но, вернувшись в ложу, велел Михаилу тут же выбросить злополучный костюм.