Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Необыкновенной красоты тембр, музыкальность, фразировка и ни с чем не сравнимое итальянское belcanto. Даже на нас, детей, его пение произвело глубокое, чарующее впечатление. Мама познакомилась с ним, восхитившись его пением, и спросила, поёт ли он в опере, на что получила отрицательный ответ.

– Но почему же? – удивилась мать.

Феретти улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Синьора, мне и так хорошо.

– Но я хочу, чтобы вас послушал мой муж. Приходите к нам, когда у вас будет свободное время.

– Ваш муж?

– Да, мой муж – Шаляпин.

Феретти, заслышав это имя, сделался очень серьёзным, побагровел, побледнел, и прохрипел: «Синьора, я бесконечно польщён, но я не стою этого. Как смею я отнять время и внимание великого Шаляпина? Нет, синьора… я не приду… не могу…»

Однако мы, во главе с матерью, конечно, уговорили отца пойти с нами в Гурзуф в одну из наших прогулок и непременно послушать этого баритона. Отец, чтобы доставить нам удовольствие, хоть и согласился, но без особенного энтузиазма. Помню, даже сказал маме: «Небось обрадовалась услышать своего итальяшку. Ну, ладно уже, идём».

Я помню, как уселись мы за столиком, перед эстрадой. День выдался необычайно жаркий; заказали что-то прохладительное. Отец был в хорошем настроении, балагурил с нами и, когда вышел петь Феретти, особенного внимания на него не обратил, но когда услышал фразу «Пролог пред вами!» («Паяцы» Леонкавалло), он вдруг резко повернулся лицом к эстраде и не проронил больше ни слова. Слушал, затаив дыхание, полуоткрыв рот. Мы знали, что у отца это признак большого изумления и восхищения.

Когда Феретти закончил свою арию, отец вскочил и прямо направился к эстраде, не спуская взгляда с певца. Феретти стоял, как завороженный, так же не спуская глаз с Шаляпина. Отец остановился у самой эстрады. Какая-то мгновенная пауза, и тут произошло нечто необычайное. Феретти спрыгнул с эстрады и… оба великана, он и Шаляпин, очутились друг у друга в объятиях. И вдруг поднялся невероятный шум и гам. Скрипачи стучали смычками о скрипки. Загудели трубы, фаготы, флейты, барабанщик забил дробь.

Публика, оказавшаяся свидетельницей столь редкой сцены, неистово зааплодировала. Каждый из музыкантов хотел пожать руку algrande Chaliapine. Отец с воодушевлением пожимал им руки, восклицая: «Viva l'Italia!», и всех, всех приглашал к себе, непременно, в этот же вечер, к вящему удовольствию матери.

И в эту ночь у нас на даче творилось нечто невообразимое! Пир горой! Пение, музыка, отец и Феретти плясали то тарантеллу, то казачка вприсядку и вообще какой-то непонятный пляс. Присутствовала, конечно, и Ольга Михайловна, и восторгу её не было конца. С того дня дружба с итальянцами была крепкая, а в особенности с Карлушей (как мы его потом называли), который каждую свободную минуту бывал у нас, или отец ходил его слушать в Гурзуф.

Однажды, в свободный день музыкантов, решили огромной компанией поехать к рыбакам жарить на кострах кефаль, печь картошку и вообще повеселиться. Мы, дети, умоляли нас взять с собой и, о счастье! Нас повезли тоже. Я и сейчас благодарю судьбу, что смогла присутствовать при событии, которое редко случается и которое на всю жизнь остаётся в памяти и в сердце.