Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Мой отец обожал путешествия, но только во время отдыха. В этих случаях он совершал длительные поездки в автомобиле вместе с каким-либо приятелем, никогда не забывая при этом взять с собой хороший запас провизии и бутылку «Бордо». Шофёр получал указание ехать медленно, дабы разворачивающиеся перед нашими глазами пейзажи не мелькали, как молнии. Мы останавливались перед какой-нибудь горной кручей, и мой отец, большой любитель природы, со страстью восклицал: «Какая чарующая тишина!» Потом мы устраивали себе походный завтрак на обочине дороги или находили какую-нибудь старинную таверну, покинутую туристами, хозяева которой проводили нас в по-деревенски простую комнату, словами и жестами выражая свою радость.

Отец терпеть не мог поездов, ему в них было слишком тесно. Он никак не мог с удобством разместить там свои длинные ноги, а пища, подаваемая в вагонах-ресторанах, с трудом переваривалась его желудком. К пароходам он относился тоже без особой любви. Правда, там было более просторно и выбор блюд шире, но мог ли он этому радоваться, если, как только он появлялся в зале ресторана, к нему сразу бросался один из этих вездесущих журналистов с записной книжкой: «Ваши впечатления?» И на палубе он не мог появиться без того, чтобы какой-нибудь агрессивный незнакомец тотчас же не перегораживал ему путь: «Автограф, господин!»

«За славу надо дорого платить», – говорил отец. Мир – это движение, дым, шум, калейдоскоп постоянно меняющихся видов. Все города похожи друг на друга: станции, гостиницы, театры, где собирается шумная, алчная, ненасытная толпа, язык которой вы часто не понимаете, но которая вас хватает, оглушает, преследует по пятам, нахально заглядывая вам в лицо. Куда бежать? Как превратиться снова в обыкновенного человека – счастливого, безвестного, невидимого, который может двигаться, есть, дышать, как ему хочется, и не обязан разделять каждый момент своей жизни с миллионами незнакомцев, требующих его для себя? Сколько раз отцу приходилось удаляться через потайные двери, как преступнику, которого толпа хочет линчевать? Сколько раз он протестовал против ненасытной бестактности? Разве не ясно, что он чувствовал себя, как чемодан, который швыряют по разным фургонам и двигают, опрокидывают, поднимают грузчики и таможенники всего света?

К счастью, искусство помогало развеять этот кошмар, даруя моменты счастья и хорошего настроения. Когда я спросил его, какие свои успехи он считает наиболее важными для себя, он рассказал мне следующий эпизод. «Это случилось сразу после войны. Я возвращался в Европу после артистического турне по Южной Америке. Наше судно бросило якорь в бухте одного небольшого острова, чтобы пополнить запасы угля и пресной воды. Я сошёл на берег и пошёл прогуляться, чтобы размять ноги. Внезапно я очутился перед огромным деревом, листья которого были позолочены последними лучами заходящего солнца. Не знаю почему, но я вдруг запел. Наверное, никогда я ещё не чувствовал такого вдохновения, как в том затерянном в океанских просторах месте. Я уже собирался возвращаться на корабль, как вдруг увидел в соседних зарослях полсотни негров, лежащих на солнце. Они смеялись, обнажая ослепительно сверкавшие зубы. Сначала я разозлился: надо мной, что ли, смеются? Но вскоре всё стало ясно. Негры приблизились ко мне и потом, продолжая смеяться во всё горло, проводили меня до корабля. Я считаю, что это был самый поразительный успех, который когда-либо приносило мне моё искусство»54.

Трагикомическое происшествие случилось с моим отцом в Ницце, на съёмках фильма «Дон Кихот». Мы жили в отеле «Негреско». Моя комната находилась на третьем этаже, а отец жил на верхнем этаже. Однажды ночью, собираясь уже ложиться спать, я вдруг услышал прямо над собой звук быстрых шагов и громкие голоса. Этим людям плевать на то, что другие отдыхают! Но так как природа оделила меня глубоким сном, я продолжал раздеваться. Между тем шум, вместо того чтобы затихнуть, наоборот, усиливался. Может, это супруги бранятся? Чтобы призвать их к порядку, я взял свою трость, взобрался на кровать и постучал несколько раз в потолок. Но это не возымело никакого эффекта: шум продолжался. Спустя несколько минут я услышал истерические женские крики: «Помогите! Помогите!»

В моём воображении я увидел бородатого здоровяка, избивающего хрупкое и грациозное создание. Я схватил трость (её набалдашник был большой и крепкий) и через секунду уже стоял перед дверьми, за которыми раздавались крики. Я сильно постучал в дверь. Но и на этот раз на мои протесты никто не обратил внимания. Наоборот, крики стали ещё пронзительнее. Они выражали настолько искренний ужас, что я возобновил свой приступ, пытаясь взломать двери. Но двери были крепкие, и только на пятый или шестой «заход» они начали поддаваться. Сквозь образовавшуюся щель я увидел жуткую сцену: человек лет тридцати тащил женщину, взяв её за ворот платья, в дальний угол комнаты. Молодая женщина (ей не могло быть более 25 лет) была бледна от ужаса. Она пыталась вырваться из лап насильника, но безуспешно.

Человек не был ни здоровяком, ни бородатым, но красота женщины была несомненной. В этот момент открывается дверь одной из комнат на этом этаже, и я слышу громыхающий голос отца: «Что происходит? Что за шум?» – «Скорее иди сюда, – говорю ему. – Там убивают женщину!»

Без лишних вопросов отец бросился к дверям, как сошедший с рельсов локомотив, и навалился на них всем весом своего грузного тела. Напор был столь сильным, что уже шатавшаяся дверь не выдержала и рухнула вместе с моим отцом. Я ворвался в комнату, схватил женщину и притянул её к себе, размахивая тростью с угрожающим видом. Но человек ничуть не испугался, и я понял почему, когда он навёл свой револьвер на меня, в область живота. Меня пронзила мысль: если он выстрелит прежде, чем я его ударю, у меня не будет времени опустить моё оружие ему на голову. Но я ещё не успел сделать ни малейшего движения, как вдруг этот человек спокойно протянул мне свою «игрушку»: «Берите!»

Я сунул револьвер в карман, крикнул человеку что-то оскорбительное и выбежал в коридор, где, свернувшись в клубок, лежала на коврике несчастная женщина. Отец последовал за мной. При падении он повредил себе руку. Он орал на растерявшегося человека голосом, от которого могла бы рухнуть гора. Я взял на руки грациозную жертву и отнёс её к себе в номер. Там я её опрыскал холодной водой. На её красивом кровоточащем плече был след от укуса. Затем я позвонил портье. Через минуту я увидел около себя величественную фигуру отца, по-прежнему в ночной рубашке, а за ним – весь обслуживающий персонал гостиницы. На некоторых были ливрейные рединготы, накинутые, ради приличия, на ночные одежды. Врач оказал пострадавшей первую помощь. В комнату вошёл обидчик женщины, вид его был очень удручённый.

Он долго и очень нежно говорил со своей подругой, называя себя мерзкой скотиной, а её – ангелом небесным, и умоляя её вернуться к нему. В два часа утра я лёг спать, и мы все, взволнованные до слёз, слышали великую сцену примирения.

Позже нам объяснили, что у этого человека, неизлечимого морфиниста, иногда бывали такие приступы ярости, когда он принимал слишком большие дозы наркотика. Я заметил, что во время этого трагикомического происшествия никто, кроме меня и отца, не покинул свою постель, хотя шум стоял такой адский, что мог проникнуть сквозь самые толстые стены. Вместо этого, когда снова воцарилась тишина и, судя по всему, всё было кончено, постояльцы отеля покинули свои постели и прибежали, чтобы узнать новости, осмотреть сломанные двери и выспросить подробности.

Большой пузатый человек в красивой пижаме и в черепаховых очках сказал моему отцу с сильным еврейским акцентом: «Господин Шаляпин, я фабрикант консервов, рад с Вами познакомиться. Мне часто говорили о Вашем голосе, теноре, но, будучи вечно занятым, я не имел возможности его послушать. Но после Вашего геройского поступка я обязательно пойду на Ваш ближайший концерт».

Шаляпин – герой ночной схватки. Шаляпин – спаситель слабой невинной женщины. Можете себе представить эффект, произведённый этой новостью, распространившейся так быстро, как распространяются пылинки на ветру. На следующий день, в воскресенье, за утренним завтраком, мы сидели под огнём тысяч милых женских взглядов. То был наш бенефис. Мы получали записки с выражениями любви, подарки, к нам обращались с разными просьбами. Но нам было грустно. Наша протеже – эта откровенная, очаровательная и грациозная женщина – вскоре покинула отель, разумеется, вместе со своим мужем-мучителем.

Итак, это происшествие, которое могло бы иметь более серьёзные последствия, закончилось весьма прозаически.