Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

В течение своей исключительной и полной всяких приключений жизни моему отцу часто приходилось бывать в обществе императоров, королей и прочих глав государств. Он не любил рассказывать об этих встречах, проходивших как в виде торжественных аудиенций, так и в виде простых визитов, без свидетелей.

Конечно, некоторые из этих больших людей производили на него глубокое впечатление, которое он предпочитал ревниво придерживать для себя самого. Не забудем, что он принадлежал к тому довоенному миру, в котором дистанция между государями и простыми смертными была более длинной и непреодолимой, чем та, которая разделяла богов и простых людей в древней Греции.

Это чувство почтения, без сомнения, было в нём ещё более развито благодаря тому, что он был русский. Царь Всея Руси был далёк, очень далёк от своих подданных. Он жил, закрытый в своём дворце, под защитой своей армии и своего двора.

У моего отца, в его парижской квартире, была витрина, содержавшая самые ценные подарки, полученные им от высоких особ. Нажимаешь на кнопку – и вдруг внутреннее пространство этого своеобразного маленького святилища озаряется светом, и можно любоваться выставленными там предметами. Иногда, в долгие зимние дни, я заставал отца перед этой витриной: склонив голову, он нажимал на кнопку, играя со светом, с таким выражением на лице, которое было одновременно удовлетворённое и взволнованное. Пучки электрического света то вспыхивали, то пропадали, а его мысли в это время блуждали во времени, хронология которого менялась в зависимости от его воспоминаний в данный момент.

Став певцом с мировой известностью и Солистом Императорского театра Его Величества Николая II, он обычно избегал приглашений от высокопоставленных и скандально известных особ. В частности, он отказался от знакомства с Распутиным, который очень хотел с ним познакомиться и засылал к нему своего секретаря. Но, когда царская канцелярия направила ему приглашение на дворцовый обед, подчеркнув при этом, что Его Императорское Величество желают его видеть, отказаться было никак невозможно. Он отправился во дворец и занял своё место, согласно правилам дворцового этикета, в двойной веренице дворян, высоких сановников, с лихорадочным нетерпением ожидавших появления царя. Когда появился государь Всея Руси и медленно пошёл между рядами, обращаясь с ласковым словом к некоторым дамам, делающим реверансы, или к придворным, склонённым в почтительном поклоне, мой отец, остававшийся тонким наблюдателем даже в чрезвычайные моменты, был поражён простотой и естественностью царя: маленький, довольно хрупкий человек с бородкой и каштановыми волосами, продвигавшийся к центру всего этого великолепия, этой оргии цветов и огней, предназначенных для него, так робко, словно он делал это против воли. Неужели это тот полубог, перед которым все благоговеют и трепещут – от Казани до Нижнего Новгорода, от Одессы до Архангельска? Человек, который, казалось, находился в смущении. Обыкновенный человек. И мой отец, сын безвестного писца, был ему благодарен за эту ноту «человечности». После обеда царь подошёл к моему отцу и спросил, устремив на него взгляд своих детских глаз цвета незабудки: «Скажите, почему это оперная публика больше любит теноров, чем басов?» Этот вопрос, близко касавшийся его ремесла, сразу же рассеял смущение моего отца. Он снова обрёл свою непринуждённость и с живостью ответил: «Ваше Величество! Всё очень просто. Теноры почти всегда играют роли первостепенной важности – юношей, поющих о любви. А наша братия, басы, обычно воплощаем менее интересных персонажей». – «То есть?» – «Монахов, дьяволов, царей…» При этих словах на губах царя появилась слабая улыбка: «Да, Вы правы. Роль государя крайне неблагодарная, и не только на сцене», – добавил он, закругляя фразу моего отца51.

Рядом с часами, подаренными царём моему отцу, на знаменитой витрине лежит медаль – награда, полученная однажды отцом из рук Вильгельма II в Берлине. До войны мой отец часто бывал в немецкой столице, как, впрочем, и во всех больших городах Европы.

Он с определённым любопытством наблюдал и изучал немцев, темперамент и жизнь которых столь отличны от наших, но избегал выносить безапелляционные суждения на этот счёт. Он признавал и восхищался умением их императора внушать уважение.

Однажды вечером мой отец пел в Берлинском Оперном театре. Это был гала-концерт, который императорская семья почтила своим присутствием. Как всегда, отец не щадил себя, забыв обо всём ради того, чтобы слиться с воплощаемым образом. В конце третьего акта Вильгельм II неожиданно пригласил отца в свою ложу на время антракта. Входя в императорскую ложу через небольшую прихожую, он заметил в центре ложи характерную фигуру кайзера.

Хорошо сложенный, в военной форме, слишком короткая левая рука на эфесе шпаги, с которой он никогда не расставался, Вильгельм II, этот «несносный ребёнок» («анфан террибль»), сделал три быстрых шага по направлению к отцу и резко остановился: «Господин Шаляпин, Вы в хорошей форме. Поздравляю». После других подходящих для такого момента слов, произнесённых императором так, как будто это были команды, он взял медаль и хотел прикрепить её к груди отца. И тут возникло затруднение: у него не оказалось булавки. Вильгельм II повернулся к императрице: «У Вас случайно нет булавки?» – «Подождите», – сказала императрица. Пошарив рукой по одежде, она сказала: «К сожалению, у меня нет булавки».

Император, ненавидевший подобные нелепые ситуации, метал гневные взгляды вокруг себя. Прошло несколько тягостных секунд. Наконец, чтобы прервать молчание, отец сказал: «Ваше Величество! Медаль будет висеть на моей груди без посторонней помощи». С этими словами он взял орденскую ленту и прижал медаль пальцами к груди. Императрица заулыбалась. Только адъютант, присутствующий при этой сцене, сохранял очень серьёзное выражение лица52.

В 1922 году мы были в Соединённых Штатах. Это было второе артистическое турне моего отца по стране небоскрёбов. Он старался вычеркнуть из памяти первое турне, в 1906 году (в 1907–1908 гг. – сост.), успех которого оставлял желать лучшего. Отец был не виноват в этом. За океаном он был такой же, как в Европе. Просто музыкальная культура нью-йоркской публики в 1906 году была ещё в довольно зачаточном состоянии. Кроме того, шумная реклама, отвечавшая тогдашним вкусам американцев, совершенно оглушила публику, которая приготовилась слушать певца «с самым сильным в мире голосом». Итак, американцы тогда не поняли искусство моего отца. Второе турне проходило по-другому. Не было нужды ни в какой рекламе: имени Шаляпина было достаточно. Теперь публика уже знала, с кем имеет дело, и старалась быть достойной этого события. Всё проходило чудесно. Отца буквально засыпали цветами, криками «Браво!» и бурными проявлениями восторга, которые его немного утомили. Когда он вернулся в Нью-Йорк, чтобы в последний раз выступить в роли Мефистофеля в опере «Фауст», ему объявили в конце спектакля, что к нему за кулисы хочет прийти президент Кулидж53.

– Почту за честь! – сказал он. И вот он видит перед собой высокого господина в штатском. Худое тело заканчивается длинной шеей, на которой сидит продолговатая голова с длинным носом и лысым черепом. «Господин Шаляпин…» – «Господин Кулидж…» Президент казался ужасно смущённым: наверное, ему впервые в жизни случилось быть за кулисами. Его остекленевшие глаза смотрели то на дверцу люка в полу, словно он боялся, что может туда провалиться, то на отца, который был ещё в красно-чёрном плаще Господина Преисподней. Наконец, президент Кулидж взял себя в руки и сказал глухим голосом: «Как Вы поживаете? Как дела?» – и ушёл. «Вероятно, он испугался знакомства с дьяволом», – смеясь, рассказывал отец об этой встрече.