Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Ему это действительно удалось. Загримированный Фаркашем, Росинант снова стал жалкой клячей, и съёмки можно было продолжить.

С лошадью у нас больше не было хлопот вплоть до того момента, когда настала пора с ней расстаться. Кобыла как будто почувствовала, что в её беспокойной жизни скоро наступит не очень приятная перемена. Как ни тянули её два человека за узду, как ни дразнили кусками сахара, то поднося их к её рту, то отдёргивая руку, Росинант стоял подле моего отца, упёршись ногами в землю, с опущенной вниз своей большой головой – неподвижный, опечаленный, униженный – живое воплощение безутешного горя. Отец обнял его за голову и взволнованно пробормотал: «Умное животное. Я не могу так просто бросить его. Что поделаешь, я должен позаботиться о его будущем». И он это сделал. Он отдал Росинанта на попечение одного похоронного бюро в Ницце, заключив с хозяином этого почтенного заведения контракт по всем правилам. Хозяин обязался держать Росинанта в хороших условиях и кормить его до конца его дней, для чего отец положил ему месячную пенсию в 150 лир. Действительно, он никогда не забывал в первых числах каждого месяца отправлять в Ниццу назначенную для Росинанта сумму денег, с тем чтобы бедный Росинант ни в чём не испытывал недостатка.

Когда я был маленький, я всегда испытывал перед отцом страх, хотя я хорошо знал его. Это чувство охватывало меня всякий раз, когда я видел его высокую фигуру, которая казалась мне тем больше, чем меньше был я сам. Несомненно, личность моего отца производила впечатление.

Репетиции всех опер, в которых он пел, происходили у нас дома. У отца был горячий темперамент и раздражительный характер. Если во время репетиции что-то шло не так, он легко приходил в ярость. Тогда я бросался к двери и, прильнув к замочной скважине, жадно наблюдал за тем, что происходило. Так во мне родилось представление об отце как об очень суровом человеке. Оно ещё больше во мне окрепло, когда я видел его на сцене, потому что все персонажи, которых он играл, были людьми малосимпатичными, жестокими и коварными, как Иван Грозный, Мефистофель, сам дьявол, и царь Борис, убийца царевича.

Понятно, что, став взрослее, я изменил это детское мнение. Я понял, что отец плохой только на работе, то есть только в театре. Он был добросовестным тружеником, отдавал своему делу всего себя и требовал того же от других. Он отлично знал своё дело и, делая его, чувствовал себя действительно мастером. Поэтому у того, кто знал его только по театру, создавалось впечатление, что у него трудный характер. Поэтому у него была репутация человека, вселяющего страх в других. Когда отец должен был сниматься в роли Дон Кихота, то ещё до начала съёмок стали втихомолку поговаривать, что это дело будет крайне трудным, так как Шаляпин наверняка разругается со всеми. И вся съёмочная группа уже смирилась с тем, что придётся работать с капризным и избалованным артистом. А на второй день работы все с удивлением обнаружили, что всё идёт гладко. Шаляпин стоял в центре сцены, слушал, выполнял то, что ему говорили, не нервничал, и всё прошло самым благоприятным образом.

Однажды я ему сказал: «Знаешь, папа, все удивлены, что до сих пор нет скандала, потому что о тебе ходит слава скандалиста». – «Может, и правда, я скандалист, но только тогда, когда считаю себя правым и когда досконально знаю дело. А здесь синематограф – дело, которое я знаю очень плохо. Как я могу быть чем-то недовольным, если не знаю, хорошо или плохо то, что я делаю? Об этом я не могу судить, я не знаток в этом деле. Здесь начальник не я, поэтому я должен подчиняться тому, кто здесь главный. Если что-то не так – не моё дело злиться и выражать недовольство. Здесь командует режиссёр».