Достоевский и динамика религиозного опыта

Рассуждения старого Карамазова о религии, хотя и являются в некотором смысле чистым шутовством, имеют и серьезную сторону. Он эффектно иронизирует и деконструирует педантичные и буквалистские толкования христианской традиции, как позже будет делать Смердяков. По этой причине вдвойне показательно утверждение рассказчика о том, что Алеша — реалист. Чудеса, говорит он нам, никогда не смущают реалиста, для которого не вера рождается из чудес, а чудеса из веры. Святой Фома верил не потому, что видел воскресшего Христа, а потому, что хотел верить. Здесь рассказчик впервые намекает на то, что он воспринимает религиозную веру с точки зрения психологии. «Реализм» в религиозной вере — это явно не то же самое, что буквализм.

В описании старцев и учреждения старчества и места Зосимы в монастыре, завершающем первую книгу романа, рассказчик употребляет своего рода двуголосие речи или style indirect libre[63]. Он указывает на искреннее желание понять, используя соответствующий религиозный язык, но в то же время оставаясь непоколебимым. И действительно, первая реакция на старца, которую нам показывают, это не самая благосклонная реакция Миусова; и рассказчик сначала как бы разделяет его сомнения. Однако эта точка зрения недолго остается бесспорной. Зосима демонстрирует высокий эмоциональный интеллект в обращении с шутовством старого Карамазова, в частности с его выдуманным анекдотом о Дидро и митрополите Платоне, и продолжает это делать, принимая череду посетителей женского пола в своей келье. Среди них Хохлакова и «кликуша». Рассказчик снова занимает бесстрастную светскую позицию. Он дает натуралистическое толкование того, как исцеляются такие кликуши в тот момент, когда их подносят к чаше, ссылается на распространенное мнение, что это просто притворство, чтобы избежать работы, и на представление медиков, что это болезнь, особенно характерная для русских женщин, но предпочитает психологическое объяснение, считая, что исцеление происходит от шока, спровоцированного ожиданием чуда. Далее Зосима утешает скорбящую мать словами старинного святого, а другую поправляет за то, что она думает молиться в духе народной религии о пропавшем сыне так, как будто бы он уже умер. Он велит ей молиться Царице Небесной и уверяет, что ее сын наверняка жив и скоро придет домой или напишет ей. Он говорит другой женщине, что Бог простит ее, если она искренне покается, какой бы большой грех она ни совершила. Любовь, говорит Зосима, такое бесценное сокровище, что на нее весь мир купить можно.

Понятие психологически вызванной болезни и выздоровления благодаря духовному исцелению также применимо к случаю Лизы Хохлаковой, которая впервые появляется вместе со своей матерью в этой главе. Об этом расспрашивает монах из Обдорска, и Зосима пока не хочет говорить об исцелении, только об улучшении. В отличие от рассказчика, он приписывает это воле Божьей.

Итак, перед нами в ходе повествования представлено ошеломляющее разнообразие примеров культурной и духовной среды, в которой разыгрывается религиозная драма романа. У рассказчика явно есть свои взгляды на персонажей, и он склонен отдавать предпочтение тем, кто позитивно смотрит на жизнь и проявляет духовную зрелость. Тем не менее, верно описывая события, имеющие религиозную окраску, он проявляет склонность подвергать сомнению более традиционные религиозные объяснения и предпочитает натуралистические объяснения веры и чудес. Это достаточно неожиданно, как и то, что читатели погружаются в самое сердце религиозной драмы опять же через второстепенного персонажа.

III

Появление предельных вопросов

Тридцатитрехлетняя мать Лизы имеет более серьезную проблему, чем другие, которые посещают Зосиму. Она говорит, что ей не хватает веры в жизнь после смерти и она не смеет даже размышлять над вопросом о вере в Бога. Это вызывает у нее острую тревогу, страдание и даже ужас. Зосима верит в неподдельность ее страданий. Она боится, что, веря всю жизнь, ничего не найдет после смерти. Зосима говорит, что в этих вопросах нельзя получить доказательств, но, деятельно любя, можно обрести убеждение, и оно приведет к вере в Бога и в бессмертие души. Это испытано, это точно, говорит он. Как и рассказчик, Зосима здесь, кажется, принимает джеймсовский религиозный прагматизм, делая акцент на психологическом пути к вере и на эмпирических доказательствах его эффективности. Единственное, что могло бы охладить активную любовь Хохлаковой к человечеству, — это неблагодарность, говорит она. В ответ Зосима цитирует врача, который однажды признался ему, что чем больше он любит человечество в целом, тем меньше он любит людей в частности, и наоборот. Зосима хвалит ее искренность и просит ее избегать лжи, особенно лжи самой себе, и презрения, как к себе, так и к другим. Активной любви он противопоставляет мечтательную любовь.