Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Удобрити — значило ‘украсить’ или ‘исправить’, но также и ‘угодить, оказать добро’; даже связанное с этим глаголом слово удобрение обозначало какое-то украшение — ‘добротно красивую вещь’ (Изб. 76). В древнерусском переводе «Книги Есфирь» все употребления глагола связаны со значением ‘красивый’: «и удобрися рѣчь предъ Амономъ» (V, 14) — понравилась Амону. Съдобрити — глагол, известный с 1463 г., однажды встретился в «Псковской летописи». Глаголов типа одобрити или задобрити нет до XVII в., и это важно: следовательно, понятия о «пользе» не возникало при использовании глагольного корня, потому что удобрити значит ‘сделать красивым’, таким, какой нравится, а съдобрити — ‘сделать хорошим, ладным’. Задобрити — ‘сделать добрым’ с помощью лести, как бы внушать доброту в корыстных целях. Древней Руси столь откровенный практицизм деяний в отношении к «доброте» (качеству!) был несвойствен, речь могла идти только о «красоте» или «хорошести», но независимо от чьей-то точки зрения, а напрямую от Блага. Такое качество невозможно породить, создать или сотворить, оно — внутри человека и вдохновлено Богом, и ничто земное эту твердыню поколебать не может.

Постепенное развитие значений из корня добр-, из исходного его семантического синкретизма, не помогает нам определить точные значения слов, которые в том или ином виде мы встречаем в древних текстах. Отмечаются лишь начальные точки в развитии новых со-значе-ний, и полученные уже значения продолжают существовать наряду с новыми; все эти co-значения переплетаются друг с другом, особенно в традиционных, давно составленных или переведенных текстах, мешают осмыслению самого текста. Прежний синкретизм общего смысла мало-помалу преобразуется в многозначность новых слов. ‘Полезный’ > ‘красивый’ > ‘ладный, добротный’ > ‘истинно правильный’... таково движение когда-то нерасчлененного представления о «добром», и не сразу поймешь, о чем идет речь: о необходимом, о красивом, о качественно добротном, о хорошем? Самое частое в древнерусских памятниках выражение — доброе дѣло — может быть и тем, и другим, и третьим, да, наверное, в связи с постоянным преобразованием смысла слова, изменялось и представление о самом деле. То его оценивают как нужное, то как прекрасное, то как правильное. Оттенки перетекают один в другой, может быть, потому, что и само понятие «добро» в исходной точке своего развития связано было именно с делом, с тем, что составляет творческую сущность ремесленника, мастера, для которого добротность произведенной вещи связана и с красотой, и с пользой. Важна также сочетаемость с другими словами — и добро, доброта, добрый вдруг высветляют то или иное свое значение. Вот о чем говорится как о «красивом»: храм, подвиг святого, нива, земля, море, но также любовь к Богу, а иногда и просто девица на выданье. Все это — доброе. А вот что полезно и необходимо в жизни: дело, труд, вещь, совет, думец (советчик), свидетель на суде, но также и молчание, воздержание, наказание, обновление, весть, время и вера. И это всё — тоже доброе. Одновременно все это хорошо именно в той мере, в какой хорошим является красивое, полезное и добротное. Однако безусловно хорошим (когда со стороны субъекта речи в определении присутствует только оценочная характеристика) выступает чувственное восприятие, в своей конкретности определенное. Это относится, например, к восприятию запахов. Воня всегда благоуханна (в противоположность к запаху нехорошему); впоследствии потребовалось уточнение: благовоние. Столь же неопределенны и качества, присущие воину, вождю, человеку и мужу, жене и подружию, сыну и отроку, зятю и другу, приятелю, даже разбойнику в иную минуту, пастуху и коню, врачу и мастеру, стрельцу и дружине, вину и воде, и многим другим вещам, предметам и событиям жизни, которые оценивались не по красоте, добротности или пользе, а просто как отменные по качеству, как чем-то отличные от всех остальных, как хорошие.