Другая история Российской империи

Именно Дашковой принадлежало остроумное решение заменить сочетание «iо» в русских словах непривычной в то время буквой «ё». Новое написание было утверждено изданным в 1794 году под её редакцией орфографическим словарём. В 1790-е годы отношения между Е. Р. Дашковой и Екатериной II обострились. Царица подозревала свою бывшую соратницу в причастности к изданию «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева, а конкретным поводом к отставке Дашковой послужила трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский». В 1793 году Екатерина Романовна впервые опубликовала в журнале «Российский театр» эту крамольную трагедию, которую драматург написал ещё в 1789 году, но не решился поставить. Дерзкий для России того времени дух пьесы возмутил Екатерину. «Эту книгу нужно сжечь рукою палача!» – заметила императрица при встрече с Дашковой, на что получила ответ: «Не мне придётся краснеть тогда!». Эта история активно обсуждалась в обществе, например, Д. П. Трощинский писал А. Р. Воронцову: «На сих днях княгиня Катерина Романовна имела некоторую неприятность по причине напечатанной в Академии трагедии Вадим Новгородский, соч. умершаго Княжнина… Действительно, тут есть такие ужасные монологи, которых нигде бы не потерпели в самодержавном государстве».

Екатерина приказала трагедию изъять, а Дашкову уволить с президентских постов двух академий с формулировкой «для поправления здоровья и домашних дел». Это произошло 12 августа 1794 года.

Шла очередная «смена вех» в идеологии: императрица не желала позволять вольности в высказываниях. Но ведь она сама позиционировала себя как дворянскую царицу, САМА давала российским дворянам всё больше и больше вольностей, – естественно, что дворянская верхушка норовила теперь сесть ей на шею. Винить в этом ей, кроме самой себя, было некого. Однако, будучи всё-таки императрицей, она искала пути к исправлению положения, и не нашла ничего другого, кроме подавления вольномыслия. Интеллектуальная элита расценивала такую её позицию как ужасное тиранство и отвечала уходом в мистицизм и масонство.

В 1790 году масон Радищев (1749—1802) издал книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», что привело его к аресту и смертному приговору, с заменой на ссылку в Сибирь на 10 лет. Княгиня Дашкова, одной из первых ознакомившись с довольно вздорным сим сочинением, записала на полях: «Здесь – рассеивание заразы французской…» Начали без санкции сверху формироваться объединения вольнодумцев, где критика власти становилась нормой. Д. И. Фонвизин, находясь в Западной Европе, судя по его собственным письмам, «главное рачение обратил к познанию здешних законов». Он размышлял о «наглости разума», «вольности по праву», «юриспруденции как науке», «системе законов» во Франции, но явно писал о своей стране, о екатерининском беззаконии и разгуле фаворитизма: «Король, будучи не ограничен законами, имеет в руках всю силу попирать законы… неправосудие… тем жесточе, что происходит оно непосредственно от самого правительства. Здешние злоупотребления и грабежи, конечно, не меньше у нас случающихся. В рассуждении правосудия вижу я, что везде одним манером поступают».

По словам Ричарда Пайпса, «одно из негласных условий царившего в России двоевластия заключалось в том, что если дворяне желали и дальше эксплуатировать труд крепостных, им полагалось держаться в стороне от политики», – а ведь вольные высказывания в печати это уже политика.

Вообще проблема прерогатив самодержавной власти встала перед политической верхушкой дворянства задолго до царствования Екатерины; ко второй половине XVIII века этой теме были посвящены уже многие страницы философско-публицистических рассуждений и памфлетов. «Думающие люди» требовали законов. На этом требовании создалась целая новая структура, состоящая из творческих натур, склонных поиску идеалов. А далее разлад между нею и императорской властью повлияет на ход всей русской истории XIX—ХХ веков.

Конкретная альтернатива неограниченной власти монарха – высший авторитет закона – означала качественное изменение отношений между подданными и престолом. Элита явно не хотела довольствоваться лишь царскими льготами и милостями, она претендовала на реальное участие в управлении страной, вынашивала проекты императорского совета и договора с самодержавной властью. В переписке П. И. Панина, Д. И. Фонвизина, С. Р. Воронцова, А. М. Кутузова, Н. Н. Трубецкого, А. П. Сумарокова, П. В. Завадовского и других повторяется мысль об ответственности монарха перед народом и за судьбу народа. Однако мы должны понимать: понятие народ было у всех перечисленных господ крайне узким, оно не включало даже всего господствующего сословия, а ограничивалось лишь его верхушкой.