Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания и анекдоты

Когда великий князь Павел приехал в Пруссию, «это, — рассказывает Фридрих II[73], — был беспрерывный ряд празднеств, начиная с границы и до самого Берлина, где роскошь и хороший вкус соперничали между собою, чтобы оказать высокому иностранцу наибольший почет». Не было упущено ничего, чтобы поддержать в наследнике русского престола хорошее расположение духа. Поэты и музыканты принялись за дело, чтобы сочинить достойный случая пролог, для произнесения его перед началом оперы в честь высокого гостя. В этом прологе гении России и Пруссии должны были приветствовать друг друга, соединив свои голоса в дуэте, и, наконец, броситься в объятия друг друга. Актеры, предназначенные сыграть этих двух гениев, были избраны самим королем. Но при этом он принял во внимание исключительно их голоса, а не их внешность, причём случайно гений России оказался мизерным, а гений Пруссии изображался актером крупного телосложения. Великий князь Павел, вспыльчивый и подозрительный нрав коего был достаточно известен, мог в этом усмотреть умышленное оскорбление своего отечества. С другой стороны, не исключалась возможность, что этот маленький сатирический намек входил в намерения короля. Можно ли было, в виду таких обстоятельств, предупредить его?

Эти сомнения беспокоили директора спектаклей барона Арнима; но гордиев узел был разрублен одним смелым музыкантом, который отважился обратить внимание короля на этот щекотливый вопрос. Король остался доволен его смелостью, как видно из двух писем, обращенных им к барону Арниму:

I.

«По весьма разумным причинам я приказал моему капельмейстеру Рейхардту передать в прологе к предстоящей опере роль г-жи Кох — г-ну Порпорини, а роль последнего — первой.

Вам следует озаботиться, чтобы этот обмен ролей был произведен без малейшего замедления, под каким-нибудь правдоподобным предлогом, каковую предосторожность я рекомендовал также г-ну Рейхардту. К сему молю Бога принять вас под Свою святую защиту.

Дано в Потсдаме 16 июля 1776 г.»

II.

«При обмене роли г-жи Кох, как я вчера приказал, речь идет лишь о том, чтобы поручить роль гения России певцу большого роста; и если Порпорини не может ее выучить в столь короткое время, то надо выбрать кого-нибудь другого такого же самого роста, чтобы изобразить в этой картине гения России, а г-жу Кох переодеть в хориста и поставить ее по соседству с этим гением, так, чтобы не было заметно, что гений и тот, кто поет его роль, два различных лица. Я предоставляю вам заботу устроить всё это по соглашению с моим капельмейстером — так, чтобы моя воля была исполнена без ущерба для пролога. К сему молю Бога принять вас под Свою святую защиту».

Переписка короля с Головкиным лишена пикантных мест, вроде тех, какие мы привели.

Она содержит разные мелочи и технические подробности, а также указания на сбережения, которые можно было бы осуществить, о чём, главным образом, заботился Фридрих Великий. «Я не люблю, ни чтобы меня обирали, ни чтобы обирали других, — пишет он своему новому директору спектаклей, — поэтому я предоставляю каждому щипать курицу так, чтобы она не кричала, и выписать из Франции те перья, в которых встретится надобность».

«Вы должны, — пишет он снова, — стараться найти лучших актеров и актрис, которые будут оплачиваться, согласно установленным штатам, и должны устраивать дела так, чтобы при представлениях соблюдались возможнейшие экономия и совершенство».

Между прочим, король занялся с Головкиным составлением регламента, касающегося распределения лож и мест в театре между придворными чинами и публикою, соответственно их положению. Лучшие места были предоставлены генералам, министрам, высшим военным и гражданским чинам, а также дворянству. «Что же касается четвертого яруса, или райка, — повелевает король директору спектаклей, — то там можно сажать купцов, банкиров и граждан, которые сами захотят там сидеть, а также евреев».

По-видимому, послушные купцы, банкиры, граждане и евреи прусской столицы удовольствовались почетными местами в «райке». Однако же, летописи того времени передают, что один голландский банкир еврейского вероисповедания, возмущенный этой сомнительной честью, отослал королю обратно свой билет.

По этому поводу в берлинских гостиных была распространена следующая эпиграмма:

В век просвещенья мудростью прослыв,Еврейчика нахалом мы браним За то лишь, что билет отослан им!Не лучше ль, сплетни ход остановив,

Спросить, кто виноват? Кто знает,Не тот ли, кто евреев в рай сажает![74]

Письма короля к Головкину находятся в архиве замка Монна. Они, как я уже сказал, имеют лишь мало значения; тем не менее, я с величайшим интересом рассматривал эти маленькие клочки пожелтевшей бумаги, покрытые убористым почерком секретаря короля, Ле-Катта, и подписанные победителем у Росбаха и Лейтена.