Дзержинский. От «Астронома» до «Железного Феликса»

На Дзержинского давит тюремная тишина, особенно ночью, где ему слышаться только звуки будущих казней заключенных: «По временам в ночной тиши, когда человек лежит, но еще не спит, воображение подсказывает ему какие-то движения, звуки, подыскивает для них место снаружи, за забором, куда ведут заключенных, чтобы заковать их в цепи. В такие моменты я поднимаюсь, прислушиваюсь, и чем больше вслушиваюсь, тем отчетливее слышу, как тайком с соблюдением строжайшей осторожности пилят, обтесывают доски. «Это готовят виселицу», мелькает в голове, и уже нет сомнений в этом. Я ложусь, натягиваю одеяло на голову… Это уже не помогает. Я все больше и больше укрепляюсь в убеждении, что сегодня кто-нибудь будет повешен. Он знает об этом. К нему приходят, набрасываются на него, вяжут, затыкают ему рот, чтобы не кричал. А может быть, он не сопротивляется, позволяет связать себе руки и надеть рубаху смерти. И ведут его и смотрят, как хватает его палач, смотрят на его предсмертные судороги и, может быть, циническими словами провожают его, когда зарывают его труп, как зарывают падаль»[471]. От этих мыслей и ощущений Дзержинского не спасает ни чтение беллетристской литературы, ни другие занятия.

И как итог этого подавленного настроения — запись от 26 апреля (9 мая): «Я устал. Нет у меня сейчас желания броситься в водоворот жизни, и меня удовлетворяет и наполняет спокойствием существующее во мне отражение жизни, воспроизводимое мной по памяти или по книжкам, описывающим давно минувшие дни… Я уже не горю, но в глубинах души что-то накапливается, чтобы вспыхнуть, когда настанет для этого момент. Кто может предсказать, когда он наступит? Может быть, завтра, может быть, сегодня, а может быть, через год. Вспыхнет ли это пламя, чтобы пожрать меня, еще мечущегося, здесь или тогда, когда я в действии и в жизни смогу стать творцом жизни? Пусть молчит моя воля теперь, пусть замолкнут более горячие чувства до тех пор, пока я смогу вырваться из неподвижно мертвого состояния»[472].

Лишь в начале мая настроение Дзержинского постепенно меняется в лучшую сторону, появляется вновь желание жить. Этому способствуют как случайные сочувствующие фразы солдат-тюремщиков, так и встречи с родственниками. Первая такая встреча произошла 10 (23) мая. К Дзержинскому пришла жена брата с маленькой дочерью Вандой. Свидание происходило в присутствии жандармского вахмистра. Посетителей отделяли от заключенного густые сетки, расположенные на значительном расстоянии одна от другой. Ванда играла проволочной сеткой, показывала мячик и звала: «Иди, дядя!». Они принесли Дзержинскому цветы, которые затем долго стояли на его столе. Жена брата радовалась, что у Дзержинского хороший вид, а он уверял ее, что ему здесь хорошо и весело. Также Феликс сообщил родственникам, что его, скорее всего, ждет каторга[473]. Ожидание каторги немного скрасило известие о заочном избрании Дзержинского в члены правления СДКПиЛ на проходившем 22–23 ноября (5–13 декабря) VI съезде партии.

15(28) января и 25 апреля (8 мая) 1909 г. Дзержинский по приговору Варшавской судебной палаты был лишен прав состояния (дворянства) и осужден на вечное поселение в Сибирь. Всего в Варшавской цитадели Дзержинский просидел в этот раз 16 месяцев. До последнего времени ему не был известен конечный пункт ссылки. Так, из акта Особого присутствия по освидетельствованию ссыльных следовало, что первоначально его хотели отправить на остров Сахалин[474].

31 августа (12 сентября) 1909 г., сразу после очередного «тюремного дня рождения», он был выслан в распоряжение Енисейского губернского правления. Дорога заняла два месяца. В середине сентября он прибыл в красноярскую каторжную тюрьму, где ему объявили место ссылки: село Бельское Енисейского уезда (в 300 километрах от Красноярска). Сюда он прибыл 24 сентября. Однако здесь он долго не задержался. Возможно, что свое влияние оказала «история» с могилой известного деятеля русского освободительного движения М. В. Петрашевского. Могила революционера находилась в заброшенном состоянии. Дзержинский нашел ее и не только привел в порядок, но и установил столб, схожий с «позорным столбом» на Семеновском плацу в Санкт-Петербурге, у которого 22 декабря 1849 г. Петрашевскому объявили о замене смертной казни пожизненной каторгой[475]. Скоро 8 октября его перевели в село Сухово Тасеевской волости Канского уезда, а через месяц — в село Тасеево.