Эдди Рознер: шмаляем джаз, холера ясна!

– Галичка! Мы сегодня что-то будем есть? – интересовался «царь». – Я не знаю Эдди, надо спросить Фросю, – почти нараспев, с улыбкой отвечала супруга.

– Так спроси ее! У нас в доме сегодня будет какая-нибудь еда?

Гости начинали волноваться.

– Пока наша Фрося поднимет свой тухэс[35] и приготовит что-то, мы за это время все умрем с голоду! – пытался острить Рознер, как будто нервничая. Некоторое время спустя появлялась невозмутимая Фрося.

– Фрося! Пока ты что-нибудь принесешь, война начнется!

Создавалось впечатление, что не Фрося работает в семье Рознера, а Рознеры у нее. С олимпийским спокойствием подлинной хозяйки она сообщала:

– Сегодня на обед, Эдди Игнатьевич, свекольные котлеты.

– Холера ясна, – возмущался «царь». – Опять свекольные котлеты? Ты что, решила меня этими котлетами уморить?

– Почему опять? – монотонно возражала Фрося с видом Бэрримора, когда он предлагал сэру Баскервилю овсянку. – Вчера, Эдди Игнатьевич, вы ели морковные котлеты, а сегодня свекольные.

– Фрося! Я не вегетарианец Гитлер, я скоро буду ходить в туалет твоими морковными и свекольными котлетами, то ясно пщенще холера! Гости начинали хохотать, а Рознер не унимался:

– Неси уже свои котлеты, все голодные!

Фросины котлеты были лишь затравкой – тремя корочками хлеба из сказки про Буратино, ведь к ним в придачу полагались красная рыба, икра и другие закуски-деликатесы.

Наступало время произнести первый тост, и он у Рознера звучал неизменно: «За Фросю и ее свекольные котлеты!»

В те вечера, когда Фрося отдыхала, Рознер говорил дочке: «Валечка, хочешь, пойдем в ресторан?» И они шли вместе в «Метрополь», «Националь», «Берлин». Семь лет назад родной отец Вали наставлял свою супругу: выводи девочку в свет, приучай к светской жизни, дабы щеголи не вскружили ей голову визитами в злачные места. Завет Владимира Ходеса воплотил в жизнь Эдди Рознер. «Царя» везде узнавали: даже у самого искусного кавалера, который возжелал бы «поразить» девушку особым шиком, шансы таяли на глазах.

Очередные перемены грянули летом 1961 года. В один из жарких летних дней Валя припозднилась. Эдди, заподозрив неладное, отругал дочь. Не покидала мысль, что сердце девушки похитил какой-нибудь оркестрант, кто-то из его, Рознера, подопечных. Ведь в последнее время Валентина особенно зачастила на репетиции и концерты, что делало подобный вариант весьма возможным.

На следующий день, репетируя, Эдди обратил внимание на странное поведение контрабасиста: стоило Эдди посмотреть в его сторону, как тот либо отводил глаза, либо пытался укрыться за грифом своего контрабаса. Контрабас – большой инструмент, в нем можно спрятать даже статую, украденную в музее, но гриф – не забор, не дзот и не бруствер, он не настолько велик, чтобы сделать тебя незаметным. Рознер в присущей ему манере решил пойти ва-банк, взять парня «на арапа».

В паузе «царь» подозвал контрабасиста к себе и шепнул ему фразу, которая должна была сработать безотказно: «Валя мне всё рассказала». Контрабасист раскололся, контрабас остался цел, но музыкант в этот же день получил расчет. Вечером Валерий – так звали молодого человека – приехал за Валей. Эдди не подозревал, что на самом деле Валера и Валя едва знакомы. Их вчерашняя встреча, заронившая сомнения в душу «царя», была первым настоящим свиданием, классическим добропорядочным рандеву без всякого секса.