Ефим Славский. Атомный главком

Славский вспоминал: «Вроде всё нормально. Однако первые исследования, проведенные физиками, показали его (графита. – А.С.) полную непригодность. Безусловно, доложили в Спецкомитет. За сбой с поставкой вызвали на ковёр».

Об этом драматичном моменте Славский с явным «холодком» от пережитого вспоминал и через многие годы. Его «орденоносность» и прежние заслуги могли оказаться бессильны перед срывом (да еще как бы и с обманом!) важнейшего госзадания.

Но Берия при всей его брутальной жесткости отнюдь не был дураком. И, не разбираясь в научных тонкостях, в людях понимал хорошо. Недаром прозвал Славского «наш орол». Присутствовавший на этом «разборе полетов» нарком химической промышленности Михаил Первухин не понаслышке знал об исключительной трудности получения графита с заданными характеристиками. Вместе с деловыми объяснениями Курчатова это перевело «расстрельный» характер разбирательства в деловое русло.

Лаврентий Павлович Берия. 1940‐е гг.

[Портал «История Росатома]

Славский очень живо описал ту сцену:

«Стоим мы с Ломако в приемной, ожидаем, когда нас вызовут, и думаем: «Ну, вот и пришел всему конец… Что же нам будет?» Входим. Председатель Берия обращается к Маленкову… и говорит: «Георгий! Вот Ломако и Славский доложили и обещали, что они… сделают все, как нужно. Как думаете, согласимся?» Тот, а за ним и другие, кивнули: «Согласимся». И мы вышли с заседания с чувством, что заново родились. Как будто только что стояли на стуле с петлёй на шее, и осталось только выбить его из-под нас. А тут показалось, что петлю сняли, и мы пошли работать. Вот какой был режим и время. Но, в конечном счёте, графит начали производить, и на этом деле мы крепко сдружились с Игорем Васильевичем» [83. С. 236].

Кстати, впоследствии выяснилось, что сверхчистый советский графит, который все же удалось получить в октябре того же, победного 1945‐го и наработать потом в сотнях тонн, оказался по многим параметрам лучше американского.

«Научились мы делать чистый графит: всю эту массу мы с хлором замешивали, в аппаратной накаляли докрасна, посторонние примеси в соединении с хлором при высокой температуре становились летучими – вылетали. И мы стали получать чистый графит», – вспоминал Ефим Павлович [85. С. 32].

Много лет спустя – на семидесятилетний юбилей в 1968‐м году – коллеги подарят Славскому два бокала из графита «атомной чистоты». «В память о том, как мы за него бились», – с благодарной гордостью подчеркивал глава Средмаша.

Начавшаяся тогда дружба с Славского с Курчатовым – совершенно особая, удивительная история. «Борода», обладая счастливым свойством характера легко сходиться с разными людьми, тем не менее выделял «ближний круг» именно друзей. И то, что в этот круг довольно быстро попал Славский, в некотором смысле достойно изумления. Очень уж разными они были людьми. Курчатов – по отцу из «личных» дворян, по матери из духовного сословия – рос в интеллигентной семье, читал с детства «умные книжки», учился в гимназии.

Славский же все детство и юность «крутил коровам хвосты», вкалывал на шахте и на заводе. Когда он махал шашкой, гоняя белых и «зеленых», Курчатов учился – еще при Врангеле – в Таврическом университете в Крыму, а затем – в Петроградском политехническом институте, став научным сотрудником и профессором. В партию вступил лишь в 1947 году. Он редко матерился и не любил повышать голос, в то время как Ефим Павлович частенько не отказывал себе ни в том ни в другом, особенно в состоянии возмущения.

Игорь Васильевич Курчатов и Ефим Павлович Славский

[Центральный архив корпорации «Росатом»]

В общем: профессор и будённовец! Условно, конечно: профессор был «народным» и озорным, будённовец – много знающим и умеющим инженером и руководителем. Но вот факт: находясь в сложно меняющейся субординации внутри Атомного проекта, они стали задушевными друзьями. Вместе рыбачили, «дружили семьями». Не только с огромным уважением, но и с какой-но нежностью относясь друг к другу.

Забегая вперед, отметим, что раннюю смерть Игоря Васильевича Ефим Павлович воспринял как личную трагедию. И редко мог потом вспоминать «Бороду» без слез, наворачивавшихся на глаза.

Говорят противоположности сходятся… Впрочем, в некоей сердцевине душ и характеров не были они столь уж противоположными. Объединял не «картинный», а глубинный патриотизм, служение Родине и народу делом – с полной самоотдачей и неистовой энергией. А еще, пожалуй, общее неиссякаемое чувство юмора, помогавшее в самых тяжелых ситуациях. Каждый при этом, кажется, «добирал» у другого нечто из жизненного опыта, знаний и умений, которых не было у него самого.