Ефим Славский. Атомный главком

В воспоминаниях Александрова есть любопытное свидетельство, касающееся напрямую Славского: «Пожалуй, именно 1943 год явился решающим не только в войне, но и в атомной проблеме. Началось изучение поглощения нейтронов в графите, разработка методов получения графита необходимой чистоты и соответствующих методов контроля, – пишет Александров. – Начались работы по всему фронту огромного плана, в них уже принимали участие крупнейшие руководители разных секторов промышленности – Б.Л. Ванников, М.Г. Первухин, В.А. Малышев, А.П. Завенягин, Е.П. Славский». То есть Славский в 1943‐м недвусмысленно называется Александровым участником Атомного проекта – по конкретной «графитовой проблеме». Несмотря на авторитет Анатолия Петровича и цитировавшееся до этого воспоминание самого Ефима Павловича, еще раз зададимся вопросом: мог ли Славский в 1943‐м начать заниматься «чистым графитом» по заданию Курчатова?

Принципиальное значение графита действительно определилось летом сорок третьего. Оно было обусловлено типом сборки будущего атомного реактора, или «котла», как его тогда называли. А именно что будет замедлителем нейтронов, тяжелая вода или графит. Первый вариант казался поначалу предпочтительным: требовалось около 20 тонн тяжелой воды и всего 2 тонны неочищенного урана. Как было известно из данных разведки, по этому пути пошли сперва в США, пытались идти и немцы. Однако при ближайшем рассмотрении добывать тяжелую воду оказалось мучительно долго и сложно. А тогда, в 1945‐м (в отличие от американцев), попросту и негде: первый «тяжеловодный» завод в таджикском Чирчике, спроектированный в АН СССР и заложенный в 1944‐м, был очень далек от завершения: не хватало знаний, специалистов.

Распоряжение Государственного комитета обороны № 2352сс от 28 сентября 1942 г. «Об организации работ по урану».

[Портал «История Росатома»]

А графит какой-никакой в стране выпускали. Поэтому Курчатов остановился на уран-графитовой схеме, написав об этом в докладе наркому химической промышленности и заместителю председателя Совета народных комиссаров М.Г. Первухину, которому поручили курировать Атомный проект. Перед этим «Бороде» пришлось выдержать весьма ожесточенную полемику с физиком, будущим академиком Абрамом Алихановым, работавшим сперва в курчатовской Лаборатории № 2. Тот настаивал на тяжелой воде как замедлителе. Свой вариант атомного реактора на тяжелой воде он реализовал в 1949 году в Теплотехнической лаборатории. Тритий для водородной бомбы наработали в тяжеловодном реакторе.

По предварительной оценке требовалось добыть ни много ни мало – 50—100 тонн урана и изготовить 500—1000 тонн сверхчистого графита! Задача поистине фантастическая, учитывая полное отсутствие в воющей стране и того и другого, а также технологий, с помощью которых все это нужно было сделать.

Мог ли Курчатов с ведома Берии (а как иначе?) уже на этом этапе обратиться к уральскому директору – «асу» по цветным металлам – с целью наладить выпуск чистого графита на УАЗе? В этом, увы, можно сильно усомнится. Хотя бы потому, что Славский был практик, а «графитовая проблема» требовала сперва серьезной научной проработки. Об этом свидетельствует, например, совсекретное письмо Петра Ломако от 22 февраля 1945 года заместителю Берии генерал-майору Василию Махнёву, назначенному секретарем Спецкомитета при СНК СССР. В нем, в частности, говорится: «Графитированные электроды высокой чистоты (содержание золы не более 0,04 %) по техническим условиям Лаборатории № 2 Академии наук СССР электродными заводами Наркомцветмета до настоящего времени не изготавливались. Для организации производства таких изделий необходимо предварительно провести лабораторные научно-исследовательские и заводские опытные работы по изучению и подбору сырья, технологии и оборудованию. Эти работы Наркомцветметом поручаются Московскому электродному заводу».

Михаил Георгиевич Первухин.

[Портал «История Росатома»]

То есть никаких работ по чистому графиту на Урале или где-либо еще в Советском Союзе до 1945 года не велось. А значит, и «воспоминания» об этом Славского и «свидетельство» Александрова (а следом за ними – Николая Петрухина) можно отнести к области забывчивости, фантазии… или уж неизвестно чего. Кстати, вышецитируемый отрывок из воспоминаний академика Александрова страдает и другими неточностями, что сильно «подмывает» их бесспорность. Например, ни Б.Л. Ванников, ни В.А. Малышев в 1943‐м никакого отношения к атомному проекту еще не имели.