Ефим Славский. Атомный главком

[Центральный архив корпорации «Росатом»]

Впрочем, успех был промежуточным – необходимо было убедиться, что при повышении загрузки ураном и выходе на проектную мощность «котел» поведет себя так же предсказуемо. В него дозагрузили 36 тонн урана, пустили охлаждающую воду.

Через три дня – 10 июня (перестраховавшись на этот раз) провели второй физический пуск, доведя мощность до 40 %. И наконец, 19 июня, догрузив уран и доведя реактор вновь до «критичности», запустили его на проектную мощность. Произошло это в 12 часов 45 минут. Рядом с И.В. Курчатовым находились Б.Л. Ванников, Б.Г. Музруков, В.В. Чернышев, А.П. Завенягин, Е.П. Славский, А.Н. Комаровский, начальник реактора С.М. Пьянков и главный инженер В.И. Меркин.

И опять были крики, объятия и телефонный доклад вождю. Начало советской атомной промышленности отметили тут же в соседней комнате спонтанно организованным «банкетом». Радовался со всеми и «Борода», однако Славский заметил в уголках его глаз некий оттенок тревоги. Улучив момент, когда никого не было рядом, тихо спросил друга: «Что-то не так, Игорь?» – «Все так, Ефим, – отвечал Курчатов, улыбаясь, но внутренне напряженно, – только чувствую я, что будет еще и «растак» и расэдак» – намучаемся мы еще с нашим первенцем».

Игорь Васильевич как в воду глядел. А точнее сказать – именно в нее и глядел. Не зря оставил в тот же день в журнале дежурств «Аннушки» свой знаменитый автограф, ставший «первой заповедью» атомщиков: «Предупреждаю, что в случае останова воды будет взрыв. Ни при каких обстоятельствах не допускается прекращение подачи воды». Эту курчатовскую заповедь преступно нарушили через сорок лет на Чернобыльской атомной станции…

Однако и тогда, в сорок восьмом, проблемы начались сразу после здравиц. Уже 20 июня, то есть, менее чем через сутки работы, зал управления огласил вой аварийной сирены: резкий скачок температуры в одном из блоков и повышенная радиация охладителя. Как вскоре выяснилось, из-за того, что приоткрылся один из клапанов в технологическом канале, вода пошла не туда и в самом центре активной зоны возник дефицит охлаждения. В результате в ячейке № 17–20 образовался первый «козел». Так, по аналогии с металлургией, назвали эффект спекания оболочки уранового блочка со стенками канала. Реактор пришлось постепенно заглушать.

И снова – дикое напряжение, грозные звонки Берии, свистопляска… Реактор стоял, а значит, плутоний не нарабатывался… На устранение аварии потребовалось 22 дня. И таких ЧП за этот и следующий год случится еще вагон и маленькая тележка.

Что делать с этим явлением, поначалу никто не представлял – такую «подлянку» просто не предусматривали. А разрешать ситуацию надо было как можно быстрее. Ефим Павлович начал предлагать варианты, исходя из обычного инженерного здравого смысла: сперва как следует постучать «кувалдометром» сверху канала, чтобы пропихнуть все блоки вниз – на выход. И показал пример. Молотили про очереди самые здоровые – но не тут-то было! «Закозленный» канал не хотел пробиваться. Потом, по логике, решили, наоборот, вытянуть, как гнилой зуб вверх всю трубу технологического канала вместе с блоками, для чего зацепили ее намертво с мостового крана (вот для чего в реакторном зале сделаны были своды гигантской высоты!). Труба пошла было и вдруг оборвалась! Кран вытянул только «здоровую» часть, а та, что с «козлом», осталась в реакторе. Попытались поддавить снизу домкратом – тщетно! Пробовали заливать щелочь для размягчения ячейки, но все напрасно. Оставалось только одно – мучительная высверловка «козла».

Не стоит забывать, что все эти манипуляции проделывались не с какой-то обычной технологической «пробкой» в трубе, а с атомным реактором с десятками тонн урана внутри, испускающими жесткое излучение! И проделывали их не дистанционно управляемые роботы, а живые люди. Соблюдать положенное нормативами ограниченное время работы и все меры безопасности в такой экстремальной ситуации часто было просто невозможно.

Допустимая доза облучения для ликвидаторов аварии была установлена специальным приказом Музрукова в 25 рентген. Однако уже на четвертый день аварийных работ весь мужской персонал реактора набрал свою радиационную «норму» облучения – дальше пришлось использовать солдат стройбатов. Заключенных брать запретили – «режимники» встали против этого стеной. Видя такую ситуацию, самые сознательные выходили в нарушение приказа на «аварийные смены» и дважды и трижды, рискуя своим здоровьем, а то и жизнью.

Радиация – штука странная: кого-то ее «перебор» сводил в могилу быстро, другие доживали до преклонных лет. Яркий пример – Курчатов и Славский. Оба, как позже подсчитали эксперты, набрали в это время по три смертельные дозы облучения. Игорь Васильевич ушел в итоге в 57 лет, а Ефим Павлович «перевалил» за девяносто.