Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

«Двойник» – первое значительное русское произведение, посвященное «амбиции», а не «честолюбию» как стремлению к социальному возвышению. Критики не раз отмечали, насколько молодой Достоевский был очарован идеей амбиции. Так, Ю. В. Манн утверждал, что именно сосредоточенность Достоевского на данном предмете сильнее всего отличает его ранние работы от предшествующих произведений натуральной школы [Манн 1969:299–304][46]. Говоря о первом опубликованном произведении Достоевского «Бедные люди» (1846), Манн справедливо утверждает, что «амбиция», столь почитаемая обнищавшим героем Макаром Девушкиным, есть не что иное, как самолюбие – не греховное чувство гордости, но скорее «осознание и утверждение своего человеческого “достоинства”». Отмечая, что изображение Достоевским Девушкина как человека с «амбицией» есть часть демократического отношения автора к бедным людям, Манн также подчеркивает парадоксальную трактовку Достоевским этого чувства: на самом деле амбиция Девушкина – признак его собственного консерватизма, так как «в своем представлении о себе он опирается на официальные правовые и государственные категории» [Манн 1969: 299, 301]. На мой взгляд, этот парадокс проистекает из классовой подоплеки амбиции: как понятие, обозначавшее в начале XIX века чувство гордости, присущее исключительно благородному сословию, амбиция была консервативна по своей сути. Только служение государству позволяет Девушкину чувствовать себя «благородным». В отличие от французского ambition, этой силы желания, побуждавшей героев Бальзака и Стендаля стремиться к возвышению, амбиция Девушкина – это чувство собственного достоинства, которое он опасается утратить, впав в нищету и бесславие.

В «Двойнике» амбиция приобретает новую значимость, поскольку Достоевский ставит во главу угла именно несоответствие между русской амбицией, которую он описывает в «Бедных людях», и ambition французских романов, которые автор читал в то время. Как преданный читатель (а однажды и переводчик) Бальзака, Достоевский, несомненно, был знаком с современным французским значением этого слова, которое существенно влияет на понятие «амбиция» в «Двойнике»[47].

Я считаю, что прочтение «Двойника» не только как дань уважения гоголевским «Запискам сумасшедшего» и «Мертвым душам», но и как инверсии сюжета «Утраченных иллюзий» Бальзака, может оказать продуктивным. Эта инверсия сильнее всего ощущается там, где Достоевский описывает Голядкина как «ветошку <…> с амбицией» [Достоевский 19726: 168]. Если в «Утраченных иллюзиях» амбициозный юный герой Люсьен полон решимости не превращаться в «отрепье общества» (‘un haillon social'), под которым он понимает старика без положения и репутации в обществе [Бальзак 1973:440], Голядкин, человек средних лет, таковым и является. Люсьен на краткий миг возвышается в обществе только для того, чтобы вновь упасть, повторяя судьбу Наполеона, характерную для честолюбцев французских романов того времени. Со своей стороны, Голядкин не только не возвышается даже на время, но с каждым шагом опускается все ниже. К концу повести он падает уже так низко в своих собственных глазах и в глазах окружающих, что даже позволяет «затереть себя, как ветошку, об которую грязные сапоги обтирают» [Достоевский 19726:168]. И все-таки рассказчик у Достоевского прибавляет, будто бы высказывая взгляды самого Голядкина, что даже если тот позволил бы использовать себя как ветошь, но все же

ветошка эта была бы с амбицией, ветошка-то эта была бы с одушевлением и чувствами, хотя бы и с безответной амбицией и с безответными чувствами и далеко в грязных складках этой ветошки скрытыми, но все-таки с чувствами… [Достоевский 19726: 168–169].