Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

На самом деле, концептуальное взаимопересечение гостеприимства и коммерции – явление для современной эпохи не уникальное. Обязанность принимать у себя путников с древнейших времен была неотделима от принципов рыночной торговли, поскольку путники, сильно зависящие от гостеприимства (и предлагавшие что-либо в обмен), зачастую являлись торговцами. Ранняя коммерческая история русского гостеприимства представлена в названии известнейшего торгового центра Санкт-Петербурга «Гостиный Двор». Как и подразумевает это название, гостями когда-то называли купцов. В Киевской Руси и допетровской России гости были торговой элитой и вели дела далеко от дома: некоторые из них были иностранцами, другие же путешествовали в чужие края или просто разъезжали по русским землям [Baron 19806: 4; Baron 1980а].

Важность торговли в истории гостеприимства, вероятно, объясняет тот интригующий факт, что оба английских слова host и guest являются производными от латинского hostis, которое изначально значило и хозяин’, и ‘гость’. Как пояснял Э. Бенвенист, слово hostis обозначало взаимовыгодные отношения без различий между обеими сторонами [Бенвенист 1995: 74–83]. Если английский термин hospitality сочетает в себе hostis с латинским pet или pot, что значит хозяин’ (в данном случае хозяин дома’), то русское слово гостеприимство сочетает гость (hostis) и – приимство, тем самым направляя фокус внимания на акт приема, а не на роль хозяина в данном взаимодействии. Подобный акцент усиливает ощущение взаимообмена, поскольку хозяин принимает гостя, а тот, в свою очередь, принимает то, что предлагает хозяин. Хотя взаимообмен необязательно подразумевает коммерческие отношения (торговлю ради прибыли, осуществляемую посредством денег), в него заложена идея отдать что-либо в обмен на что-то другое, а не бесплатно.

В переходные в социальном и экономическом отношении эпохи дар вообще и дар гостеприимства в частности являлись предметами интенсивных обсуждений, поднимая круг вопросов, связанных природой и целями взаимоотношения между Я и Другим. Так, революция в России подтолкнула Мосса к изучению этой темы: убежденный социалист, считавший необходимым сохранение рыночной конкуренции, Мосс пишет «Опыт о даре», направленный как против необузданного капитализма, так и против большевизма[60]. А повышенное внимание к этой теме в последние десятилетия можно рассматривать как реакцию на тенденции деколонизации и глобализации [Still 2010: 1–2]. В случае же русской литературы начала XIX века это был проект укрепления национальной идентичности в эпоху все более авторефлексивного восприятия иностранных культурных форм и усиления неопределенности моральной и экономической легитимности крепостничества, что и породило обширный литературный дискурс о гостеприимстве и сопровождающих его провалах.

Гостеприимство как часть русскости

Гостеприимство стало ответом на некоторые из самых насущных потребностей русского романтизма. В 1820-е годы российские интеллектуалы, вдохновленные философией немецкого романтизма, все чаще задумывались над задачей определения русской национальной идентичности. В 1819 году поэт П. А. Вяземский ввел в употребление термин «народность», кальку с французского nationalite, дав тем самым писателям, критикам и государственным деятелям понятие, значение которого будет горячо обсуждаться в грядущие десятилетия [Miller 2008: 380]. В 1833 году министр народного просвещения в правительстве императора Николая I С. С. Уваров закрепил понятие «народность» как третью составляющую в своей формуле официальной идеологии «Православие, Самодержавие, Народность» и придал тем самым новую значимость задаче определения этого слова и связанного с ним понятия «народ». И все же, как утверждает П. Я. Чаадаев в «Философических письмах» (1829–1830), активное заимствование европейских культурных форм Петром I и его преемниками на протяжении XVIII века затрудняло задачу тому, кто желал бы определить характерные свойства русской национальной идеи в XIX веке. В этом сочинении, созданном в конце 1820-х годов и несколько лет до выхода в печать в 1836 году ходившем в списках, автор обвиняет процесс европеизации в вытеснении российского дворянства, превращении его представителей в гостей на собственной земле: «В домах наших мы как будто определены на постой; в семьях мы имеем вид чужестранцев; в городах мы похожи на кочевников» [Чаадаев 1991: 324][61]. Если национальная идентичность означает чувство дома, то сцены гостеприимства в русской литературе XIX столетия должны вызывать у читателя именно это чувство (или чаще его отсутствие).