Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

Визиты Онегина к Лариным задают схему, которая позднее будет часто повторяться в русской литературе: в этих эпизодах гостеприимства разворачивается вторжение экзотических культурных парадигм. В доме Лариных Евгений предстает как неудобный и неблагодарный гость, который не вписывается в контекст традиции, – и не потому, что эти традиции чисто русские, а Евгений – европеец, «москвич в Гарольдовом плаще»: жизнь Лариных тоже отмечена европеизацией, однако Евгений представляет собой новую, более циничную версию европеизированной российской знати. Та же динамика имеет место и в «Мертвых душах», и в «Отцах и детях» И. С. Тургенева (1862), где провинциальный российский помещик предлагает гостеприимство человеку, который вторгается в их дом с будоражащими новыми идеями. В «Мертвых душах» Чичиков представляет новые способы ведения дел и новые способы обогащения. В «Отцах и детях» нигилист Базаров критикует все ценности, близкие его хозяевам, от либерализма до религии и поэзии. В обоих произведениях гостеприимство усиливает столкновение между культурой дворян-землевладельцев и разъедающими ее экономическими и идеологическими силами.

Картины гостеприимства у Пушкина, Гоголя и Тургенева демонстрируют, что на протяжении XIX столетия крепостничество как материальная основа хлебосольства русской знати постепенно становилось центром внимания. В «Евгении Онегине» гостеприимство ассоциируется исключительно с дворянством, а труд крепостных, делающих его возможным, остается за рамками повествования. Пример этой «забывчивости» можно увидеть у Пушкина в незаконченной строфе из третьей главы:

Поедем. —Поскакали други,Явились; им расточеныПорой тяжелые услугиГостеприимной старины.Обряд известный угощенья:Несут на блюдечках варенья,На столик ставят вощанойКувшин с брусничною водой

[Пушкин 1937а: 52].

Этот фрагмент завершает беседу Онегина с его приятелем Ленским, когда они решают нанести визит вдове Лариной и ее дочерям и сразу переходят к действию. Разрыв после «Поедем», разделяющий первую строку на две части, подчеркивает скорость и легкость, с которыми Онегин и Ленский переходят к сцене гостеприимства. Они не получали особого приглашения в тот день, не уведомляли о своем визите, а просто между делом заезжают к Лариным. Удивительно, что в сцене, которая по логике вещей должна включать в себя ритуал знакомства, Пушкин не приводит ни имен, ни каких-то общих понятий вроде «хозяйка», «мать», «госпожа», «дочь», «слуга», чтобы описать, кто и что делает в процессе приема гостей. В этом смысле Дж. Фален, английский переводчик «Онегина», отходит от пушкинского оригинала, указывая, что The hostess artfully arranges (хозяйка красиво подает’) варенье. Пушкин использует безличную форму глаголов (3-е лицо, множественное число) для описания ритуала угощения: «несут», «ставят».

Наряду с этой безличностью и лаконичностью, многоточия, которые завершают строфу, создают впечатление, будто происходящее настолько понятно, что не требует пояснений. Вычеркнутые строки, сохранившиеся в пушкинской рукописи, открывают то, о чем молчат строки окончательной редакции: труд крепостных, на котором покоится гостеприимство знати. Вот эти строки:

Поджавши руки, у дверейСбежались девушки скорейВзглянуть на нового соседа,И на дворе толпа людейКритиковала их коней

[Пушкин 1937а: 574].

Исключая этих крепостных, толпящихся на сцене, из конечной версии строфы, Пушкин представляет русское гостеприимство в усадьбах провинциальных помещиков как известный ритуал, предусматривающий умолчание об экономических моментах, обеспечивающих само его существование.

В «Мертвых душах» Гоголь уделяет немногим больше внимания живым крестьянам, на которых опирается обмен знаками гостеприимства между дворянами. Что еще важнее, Гоголь выдвигает на передний план принудительную маргинализацию крепостных самим названием произведения: эти «души» занимают центральное место как раз в силу своего отсутствия, потому что они «мертвы». В «Отцах и детях» крепостным по-прежнему отведена небольшая роль, но действие романа Тургенева происходит непосредственно перед отменой крепостного права, и эта надвигающаяся перемена определяет картину приема провинциальными помещиками двух молодых людей из столицы[64].

Наряду с подобными изображениями помещичьего хлебосольства, в обычай все больше входили описания гостеприимства крестьян, поскольку дворяне-писатели начали обращаться к «народу» как к идеалу русскости. К примеру, в известном стихотворении М. Ю. Лермонтова «Родина» (1841) лирический герой – путешествующий дворянин, находящий временный кров в деревнях: