Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

С одной стороны, гостеприимство, являясь глубоко укоренившейся и неуклонно воспеваемой культурной ценностью, предлагало наиболее благоприятный ответ на вопрос о том, что значит быть русским человеком. С другой стороны, гостеприимство порождает столкновения, которые одновременно и подтверждают, и оспаривают категории отечественного и чужеземного, тем самым создавая набор тропов, подходящий в большей мере для исследования, чем для провозглашения понятия национальности. В русской литературе начала XIX века русскость выступает не как некая застывшая, неподвижная категория, но как сеть неравноценных изменчивых отношений между Россией и западноевропейскими странами, которым она подражала на протяжении XVIII столетия; между аристократическим меньшинством и крестьянским большинством, между интеллигенцией и государством, а также между центральными (этнически русскими) и периферийными многонациональными регионами Российской империи. Для авторов, раскрывающих эти отношения, дискурс гостеприимства оказался очень удобен, поскольку позволял одновременно признавать, что русская идентичность обладает собственным специфическим содержанием, и подвергать это утверждение сомнению. Дискурс гостеприимства оказывал и стабилизирующее, и дестабилизирующее воздействие на культуру, тем самым представляя открытость Другому как характерную черту русской идентичности.

Рисуя гостеприимство как черту национального характера, русские писатели искали его корни в славянском язычестве и в православном христианстве. Н. М. Карамзин изображает щедрое хлебосольство своих соотечественников как продолжение славянских обычаев в первом томе «Истории государства Российского» (1803–1826):

Столь же единогласно хвалят летописи общее гостеприимство Славян, редкое в других землях и доныне весьма обыкновенное во всех Славянских: так следы древних обычаев сохраняются в течение многих веков, и самое отдаленное потомство наследует нравы своих предков [Карамзин 1818: 68–69].

Далее Карамзин отмечает, что «древняя Славянская роскошь гостеприимства» проявляется в «коренном Русском имени хлебосольство» [Карамзин 1824:164]. Происходя от слов хлеб и соль, это понятие восходит к языческому ритуалу предложения символической пищи гостям, переступающим порог хозяйского дома [Hellberg-Hirn 1980:145]. Этот ритуал придавал магическое значение и моменту прибытия гостей, и пространству перехода, благословляя приносимые новости, дары, долги, дружбу и отвращая возможные угрозы. Православная церковь, борясь с язычеством, одновременно прославляла гостеприимство, побуждая своих приверженцев давать кров путникам, паломникам и юродивым[62].

Однако русское гостеприимство во времена Карамзина подпитывалось уже и европейскими источниками. Перед публикацией своей «Истории» Карамзин подчеркивал эту европейскую черту в своих «Письмах русского путешественника» (1791–1792). В следующем отрывке путешественник-рассказчик отвечает на список вопросов, присланных ему французской дворянкой, ищущей для себя убежище после Французской революции:

Вопрос. Любят ли иностранцев в России? Хорошо ли их принимают?

Ответ. Гостеприимство есть добродетель русских. Мы же благодарны иностранцам за просвещение, за множество умных идей и приятных чувств, которые были неизвестны предкам нашим до связи с другими Европейскими землями.

Осыпая гостей ласками, мы любим им доказывать, что ученики едва ли уступают учителям в искусстве жить и с людьми обходиться [Карамзин 1984: 291].