Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

На протяжении всего повествования гостеприимство приобретает все более неаппетитный оттенок, когда щедрые хозяева и их гость-приобретатель начинают все сильнее напоминать друг друга. В доме Ноздрева сам хозяин проявляет себя большим пройдохой, чем его гость. Пищу у него готовит повар, который кладет в нее туда «первое, что попадалось под руку <…> словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выйдет». Вина, предмет особенной гордости Ноздрева, еще вернее демонстрируют его характер – они разбавлены, трудно определить их качество, их наливают гостям усердно, в то время как сам хозяин воздерживается, намеренно напаивая гостей, чтоб, вероятно, обвести их вокруг пальца [Гоголь 1978а: 73]. В делах, как и в застолье, единственная цель Ноздрева – обман. Он единственный из помещиков, кто отказывается продать Чичикову мертвые души. Встреча с Ноздревым заканчивается тем, что помещик грозит Чичикову физической расправой, и героя спасает только то, что этого мошенника из мошенников приходит арестовать местный исправник [Гоголь 1978а: 84].

Подобная неприятность ничуть не сдерживает Чичикова, который продолжает поглощать все, что ему предлагают в доме Собакевича. Здесь ничто не позволяет предположить, что пища дурна, однако Собакевич ведет застольную беседу в решительно «гадком» духе, описывая, какими мерзкими вещами другие люди – в том числе и просвещенные европейцы – угощают гостей (кошки, лягушки, тухлая баранина и т. д.). Более того, Собакевич и прочие за столом едят столько, что с трудом способны это переварить:

За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк, ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложилось комом в желудке. Этим обед и кончился; но когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в себе тяжести на целый пуд больше [Гоголь 1978а: 94–95].

За предложением Собакевичем такого впечатляющего количества еды не стоит никакого истинного дружелюбия, и это становится ясно, когда Чичиков излагает свою просьбу о мертвых душах. Чувствуя, что мертвые души явно имеют ценность для Чичикова, Собакевич назначает за них непомерную цену. Хотя Собакевич восхваляет свое русское хлебосольство, противопоставляя себя скопидому Плюшкину, он оказывается тем, кого Чичиков именует «кулак» [Гоголь 1978а: 94, 101].

Чрезмерное потребление в предыдущих главах выливается в метафорическое «облегчение» в доме Плюшкина. Именно скупость Плюшкина в результате позволяет ему дать Чичикову больше, чем тот просит, и больше, чем прочие помещики: скупец морил своих людей голодом, и многие ударились в бега. Уничтожая любые различия между понятиями «брать» и «отдавать», рассказчик так комментирует факт передачи Чичикову более 200 мертвых или сбежавших крестьян: «Такое неожиданное приобретение был сущий подарок» [Гоголь 1978а: 124]. Во многом подобно дарам гоголевских писем, живописующих автора, мечтающего избавиться от запоров, плюшкинский дар Чичикову примечательно фекальный. Как указывал В. Голштейн, прореха «назади» плюшкинского халата, «навоз», в который превращаются продукты его имения, и разлагающаяся куча мусора у него в доме вызывают ассоциации между Плюшкиным и анусом [Golstein 1997: 248]. Создав образ Плюшкина, Гоголь выполняет слово, данное Жуковскому в упомянутом письме 1836 года: «Какая разнообразная куча! Вся Русь явится в нем!» [Гоголь 1952а: 74].