Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

Не скрывая, что ему известно, как хорошо продаются его работы, несмотря на то что сочиняет он якобы не для денег, Гоголь представляет литературу одновременно как товар и как дар – предмет на продажу и благородное предприятие, служащее цели более великой, чем прибыль. Замечательно здесь то, что эти противоположные представления о литературе объединены в образе кала, который не выходит.

В письме Жуковскому (12 ноября 1836 года, Париж) Гоголь использует все соответствующие метафоры о литературе как пище, экскрементах, товаре и даре. Описывая недавнюю поездку в Швейцарию, он пишет: «Каждое утро, в прибавление к завтраку, вписывал я по три страницы в мою поэму, и смеху от этих страниц было для меня достаточно, чтобы усладить мой одинокий день» [Гоголь 1952а: 74]. Здесь «Мертвые души» являются угощением, которым автор потчует сам себя, оказывая благотворное эмоциональное и физическое воздействие на свой желудок. Этот «услаждающий» образ становится менее приятным, когда Гоголь приписывает позднейшую неспособность сочинять геморрою и «ипохондрии» [Гоголь 1952а: 75]. Как мы видели в главе 1, в конце XVIII – начале XIX веков «гипохондрия» обозначала проблему одновременно физиологическую и эмоциональную: желудочное недомогание, ассоциирующееся с меланхолией и чрезмерной амбицией. В своих письмах Гоголь часто упоминает это недомогание в связи с геморроем и запором, которые он уподобляет авторскому застою.

Обращаясь к Жуковскому, Гоголь относит свои проблемы с сочинительством и пищеварением на счет отсутствия теплого жилья и теплых чувств. Он поясняет, что холодная квартира, где он живет, напоминает ему, как Жуковский принимал его в Санкт-Петербурге зимой 1830–1831 годов («встречали меня приходившего к вам и брали меня за руку, и были рады моему приходу»); резкий контраст между этим прошлым гостеприимством и нынешним положением ввергает его в меланхолию. Надеясь, возможно, что Жуковский и далее будет ему покровительствовать, Гоголь представляет это покровительство как род духовной и материальной пищи, в которой он нуждается, чтобы творить. Сообщая, что он переехал в Париже в удобную квартиру, которую он получил не иначе как с Божьей помощью, он говорит, что способен сочинять снова: «Бог простер здесь надо мной свое покровительство <…> Мертвые текут живо, свежее и бодрее, чем в Вевё» [Гоголь 1952а: 74].

Согласно Гоголю, связь между сочинительством и испражнением была не просто метафорой. Как показывает письмо к Н. Я. Прокоповичу (19 сентября 1837 года, Женева), он винит свои проблемы с пищеварением в медленной работе над «Мертвыми душами»:

Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно. Гемороидальные мои запоры по выезде из Рима начались опять, и, поверишь ли, если не схожу на двор, то в продолжение всего дня чувствую, что на мозг мой как будто бы надвинулся какой-то колпак, который препятствует мне думать и туманит мои мысли. Воды мне ничего не помогли, и я теперь вижу, что они ужасная дрянь; только чувствую себя хуже: легкость в карманах и тяжесть в желудке [Гоголь 1952а: ПО].

Этот риторический перенос (затуманенные мозги и закупоренные кишки) придает новый смысл и его жалобам на неспособность «выкопать» что-нибудь из своей грязной головы для альбома М. А. Власовой, и юмористическому изображению его с огромной головой на карикатуре Бруни (см. о том и о другом в начале этой главы). В этих документальных свидетельствах, как и в гоголевских письмах, неспособность отдавать представлена как физиологическое состояние.

Хотя в только что процитированных письмах Гоголь подчеркнуто не использует поэтическое сравнение литературы с «даром», в других документах эта метафора возникает. К примеру, в обращении к графу С. С. Уварову (между 24 февраля и 4 марта 1842 года, Москва) за «покровительством» он выражает надежду, что «соотечественники преклонятся ко мне участием, оценят посильный дар, который стремится всякий русский принести своей отчизне». И все-таки, как и в процитированном выше письме к Погодину, Гоголь признает, что его дары – на продажу: прося Уварова ускорить цензурирование «Мертвых душ», он жалуется на то, что «проходит время, в которое книга имеет сбыт и продается» [Гоголь 19526: 40].