Эпоха Брежнева: советский ответ на вызовы времени, 1964-1982

Л.И. Брежнев отмечал «факты политической пассивности, имеющей место среди молодежи». Действительно, одной из черт студенчества стал «внеклассовый» характер мировоззрения. Некоторые студенты относились к общественно-политическим дисциплинам как к набору фактов и второстепенной нудной обязанности, считая, что общественные науки — это «не предмет». Преподаватели общественных наук были среди них непопулярны (очевидно, в отличие от «настоящих» ученых — математиков, физиков, химиков). Практиковался уход молодежи «в науку, которая не знает политических кризисов и… может целиком заполнить жизнь», в которой не оставалось места для идеологии. Исследование «Комсомольцы о комсомоле», проведенное советскими социологами в марте — апреле 1966 г., показало низкий уровень идейности и убежденности комсомольцев, в том числе руководящих работников. Среди молодежи распространялось «отчужденное от партии состояние»[567]. В 1967 г. западные эксперты сделали вывод, что общество в СССР «деполитизированно» и «нереволюционно на всех уровнях»[568]. Советские идеологи, разумеется, оценивали такие тенденции как очень опасные для советского строя. Как заявил Г.Л. Смирнов, «аполитизм» на самом деле скрывал за собой «борьбу против социалистического государства, Коммунистической партии»[569].

В-третьих, возникали открыто «антиправительственные» настроения. Такие факты, разумеется, имелись и ранее — в частности, в 1940-х и 1950-х гг. — однако тогда они базировались на марксистско-ленинской платформе, с позиций которой шла критика советской реальности[570]. Так, в 1958 г. к восьми годам заключения за «антисоветскую агитацию и пропаганду» был осужден двадцатисемилетний архангельский экономист С. Пирогов. Под влиянием ранних работ К. Маркса и опыта югославских коммунистов он пришел к выводу о том, что общественный строй в СССР был не советским, а «некапиталистическим»[571]. В нелегальных листовках, распространявшихся в Москве и Ленинграде в 1965 г., утверждалось, что советская «конституция… это сплошной позор… для коммунизма»[572]. Тем не менее большинство авторов критических высказываний и поступков тогда еще не ставило под вопрос необходимость дальнейшего развития СССР как социалистического государства[573].

Однако постепенно социалистическое течение, господствовавшее в «оппозиционных» проявлениях, стало утрачивать свое лидерство, уступая место таким направлениям, как правозащитная деятельность, пацифизм и даже национал-социализм[574]. В 1967 г. Г.Л. Смирнов, выступая на конференции, посвященной проблемам «социалистического сознания», заявил, что «некоторая часть литераторов» проповедует идею, что «коммунизм, точнее сказать — культ личности, и фашизм — это явления одного порядка» (в одной из его статей было дано объяснение, что приверженцы таких идей имели в виду «общую почву» этих двух идеологий «в фетишизации власти, низком уровне массовой культуры и социальной демагогии», «подавлении свободы личности и свободы творчества»). Сравнение коммунизма с фашизмом уже было за гранью «антисоветчины». Кроме того, Г.Л. Смирнов обвинял «отдельных историков» в том, что они «пытались пересмотреть с ревизионистских, буржуазных теорий некоторые основные этапы нашей истории и навязать нашему народу, подрастающему поколению чуждые взгляды»[575]. (В этом был явный намек на известного советского историка А.М. Некрича, издавшего в 1965 г. книгу «1941, 22 июня», которая была запрещена решением партийных органов, а сам Некрич в 1967 г. был исключен из партии.)

В СССР все большее распространение получала нелегальная, в том числе антисоветская литература[576], начали действовать диссиденты. Большое воздействие на критически настроенные слои интеллигенции оказало вышеупомянутое дело А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля. Советские идеологи отмечали, что в обществе к ним возникло «моральное сочувствие даже со стороны тех, кто не разделяет их взглядов», следствием чего стали «попытка взять их на поруки, требования «бороться с идеями лишь идейным оружием»[577].

Наконец, угрозы для советской идеологии включали в себя усиление в СССР националистических проявлений и «религиозный вопрос». В 1950-х и 1960-х гг. было отмечено несколько фактов беспорядков на этнической почве, а также стихийные выступления верующих против закрытия монастырей и церквей[578]. Власти считали, что причины роста национализма включали «усиление идеологической борьбы» в мире, а также то, что «языковые, бытовые, культурные и иные различия при отсутствии соответствующей идеологической работы могут порождать известные противоречия между представителями различных национальностей». Идеологи полагали, что «в ряде республик отмечается недостаточное подчеркивание линии на сближение наций как ведущей тенденции в развитии национальных отношений в СССР», и наоборот, «чрезмерный упор делается на национальные особенности»[579]. Процесс формирования единой советской политической нации явно хромал.