Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

«Здесь мы тоже за относительно недолгий срок, работая днем и ночью, подготовили всю станцию и тщательно, с проверкой и перепроверкой, с главного распределителя, разделяющего внешнюю сеть от внутренней, опробовали, как она действует. Имперская почта к тому времени перешла с единичного провода на двойной и работала не с такой тщательностью. И вот, когда в одно из воскресений, т. е. в спокойный рабочий день, станция была подключена к работе, сразу же обнаружилось большое количество сбоев, а затем, в понедельник, они стали все больше нарастать. Теперь представьте себе последствия таких сбоев в условиях берлинской сети, которая связана с огромным количеством других служб. Многие звонки не доходили, значительная часть соединений к нужным абонентам вообще была невозможна, сообщения об окончании соединений не работали, и абоненты, конечно, были в ярости. В ответ на это в такую же ярость пришли и девушки-служащие, пока наконец одна из них не разразилась бурными рыданиями. Через короткое время это явление распространилось на большую часть сотрудниц, а директор телеграфа, который как раз находился в зале, хотел переключить все обратно на старую систему, заламывал руки и кричал громче всех: “Мои бедные девочки, мои бедные девочки!”» (См. примеч. 104.)

Эта история заставляет задуматься – тем более, как намекает Грабе, она была не единственным фиаско такого рода. В нормальной ситуации подобное женское поведение немедленно получило бы ярлык «истерия»; но здесь такой мысли даже не возникает: совершенно ясно, что причина эмоционального взрыва не в самих женщинах, а в недоработанной технической системе. Напрашивалось переложить вину за суматоху, прежде всего, на самого Грабе, который, как пишет Георг Сименс, своим штурмовым натиском не раз приводил служащих в отчаяние. В остальном же из описаний Грабе и Сименса вытекает, что первичная неврастения, а именно неврастения самого агрессивного типа, заключалась в клиентах берлинской телефонной службы, а в случае коллапса телефонисток речь шла только о вторичной нервозности, нервозности жертв. «Возбудимая берлинская публика», по словам Сименса, стала «как хищный зверь» (см. примеч. 105). С психологической точки зрения примечательно, что под таким давлением телефонистки еще были способны сбросить с головы наушники и просто закричать. После многолетней тренировки женщины реагировали бы, вероятно, не «истерически», а «неврастенически», т. е. страдали бы от хронических диффузных расстройств. Но тогда крупные телефонные станции еще были новым явлением.

Как и железная дорога, крупнейшая техническая система XIX века, телефонная сеть вскоре достигла таких пределов, выйти за которые было невозможно без автоматического управления. Потребовались десятилетия, чтобы понять, какую степень трудовой нагрузки может выдержать постоянно работающая телефонистка, – ведь в прежней истории ничего подобного не было. Идея автоматизации телефонной связи витала в воздухе уже в первые годы XX века. В 1907 году Сименс открыл первую полностью автоматизированную телефонную станцию в Гильдесгейме и сначала потерпел техническое фиаско, хотя станция имела всего 900 соединений. Многим тогда казалось, что самостоятельный набор номера станет непосильной нагрузкой для клиентов. Мюнхенское гражданское движение против автоматизированной телефонной связи возглавил тогда Людвиг Квидде, автор романа «Калигула», буквально навязавший обществу мысль о болезненной нервозности Вильгельма I (см. примеч. 106). Телефонистка еще долгое время была незаменима; страх многих граждан перед самостоятельным набором номера показывает, каким уважением пользовалась в обществе «телефонная барышня».